Нарушевич посмотрел на часы и спокойно выговорил:
-- Нн-ус все сказано, денег я вам дал, а пока кланяюсь...
-- Посиди еще, посиди... Мажет быть, в последний раз видимся... -- торопливо выговорила Елена Ивановна и в ее глазах заблестели слезы.
Два года принадлежавшая Богоявленскому телом, а главное душой и знающая, что у Нарушевича уже есть другая настоящая жена, Елена Ивановна ни за что не хотела говорить Нарушевичу "вы". Прежде это его сердило и он неизменно отвечал:
-- Посторонним людям говорят "ты" только продажные женщины...
Теперь ему было все равно.
К намекам на самоубийство он давно привык и внутренне смеялся над ними.
"Женщина, не сумевшая отомстить за себя надругавшемуся над нею лакею, никогда не сможет сделать никакого решительного шага; так... болтает, чтобы возбудить жалость. А главное то, что она и до сих пор любит Богоявленского"... подумал он и сел на стул возле окна.
Солнце осветило его загоревшее за два дня дороги спокойное лицо и русую бородку, и серый пиджак, и завязанный узлом галстух.
Нарушевич поглядел на Елену Ивановну и отвернулся. Стало вдруг больно и страшно точно близкого покойника увидал.
И мелькнула мысль: "Господи, какой красавицей была и чем стала! Кожа да кости... Положим, еще может поправиться, только душа не выздоровеет. Где-то я читал такое четверостишие, кажется, Зинаиды Гиппиус:
Роет тихая лопата,
Роет яму не спеша,
Нет возврата, нет возврата,
Если ранена душа.
Здорово этот Богоявленский с нею разделался. Как-то уж очень по-собачьему. Оплодотворил и побежал искать другую... Нужно дать ей еще хоть двадцать пять рублей... Однако как бы не раскиснуть"...
Чтобы подбодрить себя звуком собственного голоса, он громко произнес.
-- Ну что ж, вы просили меня еще посидеть, а сами молчите.
-- Я хотела только сказать, что без тебя и без детей жить... понимаешь, я не ма-агу...
-- Не без меня, а без моих денег, но я же вам сказал, что если окажутся лишние, я буду присылать, а нет, так и нет...
-- Понимаешь, что я не могу жить в самом буквальном смысле, -- я убью себя.
-- В который раз? -- спросил Нарушевич сквозь зубы.
-- Ну вот, ты смеешься, а я говорю правду. Я люблю тебя, как свою жизнь. Нет тебя, и нет жизни.
-- А его как смерть?
-- А его никак. Разве можно любить палача? Ведь он даже не наемный палач, а палач из любви к искусству...
-- Полно пустяки рассказывать. Слышали мы это. Пойди плюнь ему публично, в физиономию тогда поверю...
-- Нет, не пустяки. Через неделю ты все узнаешь или услышишь. Я хочу только пристроить ни в чем не повинного ребенка и, когда мне это удастся, перестану существовать.
-- И в этом буду виноват я, до последнего момента так или иначе о тебе заботящийся? Я? -- выговорил с ненавистью в голосе Нарушевич и не заметил, что уже перешел на ты.
-- Нет...
-- А кто ж?
-- Тот, кто обещал заботиться о ребенке, а потом посмеялся и надо мной и над своим обещанием. Я не говорю, что мне не хочется жить... И рада бы да невозможно. Я оставлю записку, в ней все скажу, всю правду...
Елена Ивановна вдруг упала на подушки и затряслась.
Нарушевичу стало жарко, и ненависть в один момент обратилась в жалость, смешанную с омерзением.
"Ах и зачем я остался и зачем стал продолжать этот ненужный ни мне, ни ей разговор, точно мне неизвестно было, как она изломалась и изолгалась".
Утешать ее он боялся, -- боялся, что это может окончиться не искренними и потому отвратительными поцелуями. Взять шляпу и уйти было неловко, точно бросить на произвол судьбы больного.
Потом стало ещё жарче, и назойливо начало развиваться в голове бесконечно старое, но каждый раз казавшееся новым предположение:
"А вдруг она действительно уже не любит Богоявленского, вдруг она действительно всей душой моя и моих детей?.. Пусть не на словах, а на деле это докажет, каким хочет способом. Тогда... тогда счастье с ней может быть так огромно, что не помешает и ребенок, Бог его знает, мальчик это или девочка... Тогда, ради моих детей, можно попытаться начать новую жизнь. Зина человек умный и не эгоист, она поперек дороги не станет. А я пересилю себя... Но пусть же хоть теперь, вместо этих глупых слез, Елена Ивановна скажет хоть одно слово о том, что завтра же поедет и так или иначе расквитается... Посижу еще несколько минут, если она сама об этом не заикнется, вежливо попрощаюсь и завтра же уеду".