Сейчас же вдруг новые силы и новая энергия и нервы подвинули все усталое тело.
Надевая шляпу, Елена Ивановна до крови уколола булавкой левую руку, но не заметила этого и только боялась, как бы не пришлось долго ожидать трамвая. Она взяла с собой письмо.
Выходя со двора, она задумала: "если сейчас покажется вагон, значит Бог захочет меня спасти, а нет, тогда все пропало".
С соседней улицы повернул и приближался, мигая зеленой электрической звездочкой, трамвай. -- Гул вагона и шуршание проволоки слились в один мощный звук, -- от него и от того, что гадание вышло в ее пользу, Елене Ивановне стало чуточку веселее.
Нарушевич вернулся в гостиницу, спросил самовар и с наслаждением выпил три стакана чаю, после разговоров с любовницей Богоявленского, у него всегда чувствовалась неприятная сухость в горле. Потом он пошел в кинематограф. Темнота в зале успокаивала. Глаза почти не смотрели на экран.
В трудные минуты жизни он умел быть спокойным, но зато через несколько часов, против своей воли, начинал думать о пережитом. Было совершенно ясно, что он и Елена Ивановна чужие, навсегда отрезанные друг от друга люди. Совесть говорила, что с своей стороны он сделал и делает для нее все что может, и тем не менее хотелось спросить самого себя, не ударил ли он, сегодня, лежачего?
-- Нет, -- произнес он вслух.
Темная голова сидевшей впереди старой дамы обернулась.
На экране бежала жизнь: вырастали и пропадали неведомые города, никогда не виданные черные люди, широколистые пальмы, высокие горы. Потом нелепая драма: жена дала мужу яду в виде какого-то усыпительного средства, но не в достаточном количестве, а сама "занялась" с любовником в той же комнате; потом куда-то ушла, в это время муж очнулся, подкрался к любовнику, задушил его и положил на свое место. А когда вернулась жена, он взял ее за шиворот и начал толочь лицом в физиономию уже настоящего мертвеца.
"Господи, какая чепуха", думал Нарушевич, "и все так бездарно, с такими грубыми эффектами".
Стало скучно Пробираясь в темноте, он вышел из зала и, когда снова очутился на улице, радостно вздохнул. Потом еще долго бродил совсем без цели.
В этом городе он учился в гимназии и в университете, здесь и венчался. Каждый дом, каждая новая улица были полны воспоминанием. Возле церкви Скорбящей Божией Матери Нарушевич вдруг увидел гимназистку необыкновенно похожую на Маню Пужайкову, за которой он ухаживал, когда был в седьмом и восьмом классе. По-старому сладко дернулось сердце и он невольно бросился к ней.
Гимназистка испуганно подняла голову, но сейчас же потупилась, метнулась в сторону и ускорила шаги.
Такое случилось с Нарушевичем в первый раз в жизни.
Он сообразил, что с тех пор, как Маня Пужайкова была гимназисткой, прошло пятнадцать лет, что теперь уже ее дети учатся в гимназиях, а сама она давным-давно позабыла о девичьих увлечениях, ревнует мужа и думает, откуда бы взять побольше денег. И только...
Улицы начали казаться бесконечным кладбищем, на котором погребено все прошлое.
Мысленно он решил, что завтра же уедет в Петербург, а оттуда вместе с Зиной на дачу в Финляндию к новой интересной, осмысленной жизни.
Все прошлое казалось отвратительным, ужасным уродством. Радостно и гордо чувствовал он себя от того, что сумел выйти из этой грязи и думалось: "да, конечно, подлецы и звери те мужья, которые дерутся, а главное не умные они люди; но во сто раз подлее и мерзее те, которые подозревают своих жен, почти знают наверное, что у них есть любовники, и мирятся с этим, прикидываясь ничего не видящими"...
Ноги привели его, наконец, к гостинице. Огромные окна ресторана были еще освещены. Нарушевич подошел к стойке, выпил несколько рюмок водки, закусил зернистой икрой, потом сел за столик и спросил индейки с маринованными вишнями и большой стакан глинтвейна.
На площадке отгороженной плюшевым малиновым шнурком, помещался небольшой оркестр. Играли всем надоевшую с пошлым разухабистым мотивом песню:
Последний нынешний денечек
Гуляю с вами я, друзья...
Но под смычком первой скрипки чахоточного еврейчика простая мелодия обратилась во что-то необыкновенно печальное, почти трагическое, цепляющееся за каждый нерв, так что хотелось, чтобы мотив поскорее оборвался, как читая, иногда, Достоевского, хочется, чтобы герой уже перестал мучиться.
Нарушевич сидел и думал: "это какая-то плясовая панихида, какое-то отпевание; а может быть Елена Ивановна в это время веревку прилаживает и потому мне так тяжело сейчас. Скорее бы удрать из этого ресторана".