Но потом заиграли вальс "Дочь моря" -- и уже можно было спокойно есть. Глинтвейн оказался необыкновенно душистым и вкусным. Захотелось спросить еще стаканчик, потом еще. Пахнувшая корицей, похожая на теплую густую кровь, жидкость успокаивала. Уже все тело просило поскорее лечь, уснуть и ничего не чувствовать
Он расплатился и не совсем твердой походкой поднялся к себе наверх. Опьянели только ноги, а голова работала хорошо, несмотря на усталость.
Швейцар сказал, что его уже давно ожидает посыльный с письмом. Нарушевич сейчас же узнал почерк Елены Ивановны, но не распечатал конверта.
Повернув у себя в номере кнопку электричества, он на секунду зажмурился, и когда открыл глаза, то увидел, что на столе лежит другое, полученное по почте письмо от Зины.
Она писала: "Дорогой мой, я чувствую себя совсем сиротой. Ты мне нужен. Теперь, как никогда, увидела, что ты для меня все, и дети без тебя скучают и томятся. Ради Бога поскорее кончай свои дела и приезжай. Не будь ни с кем жесток. Помни, что в любви люди никогда не бывают виноваты, а что касается подлости, то она есть следствие умственной ограниченности, обвинять в которой тоже трудно. Целую крепко. Телеграфируй, хотя вряд ли тебя это письмо застанет, пишу на авось. Зина".
Все лицо Нарушевича улыбнулось. Он прошелся взад и вперед. Посмотрел на нераспечатанное письмо Елены Ивановны, вынул из бумажника двадцатипятирублевку, обернул ею конверт и надписал "Елене Ивановне".,. Потом секунду подумал и добавил, -- "Богоявленской"...
Он подал рыжему посыльному толстый пакет и небрежно выговорил:
-- Скажите, что другого ответа не будет. Вот вам рубль. Да... и скажите еще, что я сейчас уехал на вокзал.
Потом он быстро разделся, потушил электричество и сладко вытянулся на чистой свежей простыне.
Сознание сытости, сознание, что он любим Зиной и не побежден той, которая осиротила его детей, что послезавтра он будет дома возле милой девушки и возьмется за работу, а главное, что всякие отношения с Еленой Ивановной кончены и действительно навсегда, -- все это слилось в радостный покой. Сердце стало добрым и мысли потекли логично и снисходительно ко всем другим людям.
"Как права Зина, что подлость и мошеннические приемы это следствие умственной ограниченности, в которой никто не бывает виноват, ибо она в большинстве случаев наследственна... Чем, например, виноват тот же Богоявленский, которому полуграмотные родители не сумели внушить самых элементарных сведений о честности. Это понятие у них заменилось, вероятно, словами: выгодно и не выгодно. А дальше семинария... Там что? Схоластика, пьянство, развитие физических сил и только... Ведь не виноват же он в том, что его отдали туда еще мальчиком... Ну, вырос человек глубоко убежденный, что если женщина будет жить на счет мужа, а физически будет принадлежать ему, то это "зело выгодно". А если родится ребенок, так его можно в помойную яму, а то в приют. А затем нужно искать новую... Нет, он не виноват, как не виноват клоп в том, что скверно пахнет ему иначе нельзя, на то он клоп... А разве Елена Ивановна виновата, что два года подряд толчет мне о своем самоубийстве, именно мне, а не тому, кто наобещал ей заботится о явном плоде любви несчастной, а когда она приехала, -- еще раз воспользовался ею как самкою, дал двадцать рублей на дорогу и выпроводил. Даже швейной машины не купил... Нет, не виновата"...
Мысли начали путаться. Среди них мелькала одна самая приятная: "завтра в Петербург"...
* * *
-- Как вы думаете, мама, ответит он или нет? Я сказала посыльному, чтобы хоть три часа ждал, а без ответа не возвращался...
-- А -- ах... Да кто ж его знает. Уже двенадцатый час. И отчего ты не послала прямо из квартиры?
-- Да в наших местах посыльных нет, а кроме того мне хотелось с вами посоветоваться.
-- Что ж со мной советоваться, если ты не исполняешь этих советов, вот и села в лужу...
Старуха чувствовала, что теперь дочь вместе с ребенком будет крепко держаться только за нее. Усталая от жизни, родившая в свое время семерых, она уже начинала тяготиться новым, неожиданно свалившимся на нее младенцем. ее глаза смотрели не ласково. Она часто зевала и подолгу не выходила из своей комнаты. Так же, как и дочь, она еще надеялась, что все "образуется", но после того, как Елена Ивановна рассказала ей о встрече и разговорах с Нарушевичем, эта надежда начала расплываться. Особенно страшно бывало старухе по ночам, когда она забывалась и, услыхав крик ребенка, вдруг вскакивала и несколько секунд не могла сообразить, что это за крик и откуда.
Худая, высокая она ходила в мягких туфлях, стараясь не смотреть на дочь.