Резко цыркнул в передней электрический звонок.
Елена Ивановна молча подала матери ребенка и быстро пошла открывать дверь.
Тот самый рыжий посыльный, которого она отправила в восемь часов, правой рукой взялся за фуражку, а левой подал конверт.
"Слава Богу, что хоть не коротенькая записочка, подумала она, -- значит много думал и много сказать хочет оттого так долго и задержал ответ.
Фамилия "Богоявленской" ее не удивила и не взволновала, -- она привыкла: Нарушевич уже давно писал ей так. И хотя она знала наверное, что возврата к прошлому нет, все таки мелькнула надежда на что-то лучшее. Чтобы продлить эту надежду, она не распечатала письма в передней, а понесла его к матери.
Сначала выпала двадцатипятирублевая бумажка, а затем Елена Ивановна увидала свой собственный почерк и не распечатанный конверт.
И ей показалось, что рушится с громом шестиэтажный дом, в котором она находится; в ушах сначала зазвенело, а потом загудело, поднялся огромный столб пыли и заслонил собою свет. И от всех ее надежд остался только сухой, мелкий, серый песок, из которого даже самый мудрый человек уже не сумеет построить нового здания. Только теперь стало понятно как, еще до сих пор, она любит тех детей, которых прижила с Нарушевичем и самого Нарушевича и всю оставшуюся где-то далеко жизнь, которую она продала Богоявленскому за две копейки.
Она не могла сама себе ответить, почему даже тогда, когда она узнала, что Богоявленский ординарный лгунишка, когда Нарушевич еще готов был простить ее, и еще легко было подняться из грязи посещений меблированных комнат и домов свиданий, почему она продолжала лететь вниз, точно во сне, точно скованная по рукам и ногам?..
Было ясно, что она приняла за счастье одно половое наслаждение с потрепанным Богоявленским, но оно оказалось не менее и не более острым, чем те минуты, которые переживались и с бывшим ее мужем, а теперь мужем Зины... Было ясно, что не дали счастья ни обманы, ни хитрости, ибо в итоге получилось одно неутешное горе.
Как после зубной боли, достигнувшей огромной силы, вдруг приходит облегчение, смешанное с полуобморочным состоянием, так уже не было сил кричать и вопить.
И ее заплетающийся язык выговорил:
-- Мама, вы видите, оно не распечатано... почему?..
-- А потому... Подними деньги. Еще и за это скажи спасибо...
Старуха тоже поняла, что с этим письмом пришел конец всяким надеждам на более или менее нормальную жизнь. Что до самой могилы ей придется нянчиться с дочерью и ее ребенком. И у нее давно не плакавшей, вдруг выкатились из глаз две крупные слезы и медленно сползли по фланелевому капоту.
-- Пойди отпусти посыльного...
Совсем машинально Елена Ивановна вышла в переднюю и спросила:
-- Вам заплатили?
-- Чиво-с? -- прохрипел посыльный и в одну секунду сообразил, что здесь, без всякого риска, можно заработать еще рубль.
-- Вам заплатили?
-- Никак нет, так что они уехали на вокзал... И так, что я больше трех часов времени потерял...
-- Мама у вас есть два рубля?
-- Есть.
Когда ушел посыльный Елена Ивановна покормила ребенка и обрадовалась тому, что он быстро уснул.
-- Ложись и ты на диване, сказала мать. Ехать на квартиру уже поздно.
-- Хорошо.
И больше обе не произнесли ни одного слова, но обеим казалось, что еще долго между ними происходил молчаливый, страшный разговор. Матери хотелось сказать:
-- Я слишком устала, у меня самой гроши и мне надоел твой бесконечный роман, оставь меня, уезжай из нашего города.
Дочь могла ответить:
-- Не беспокойтесь, я понимаю вас, я уеду навсегда и сделаю это так, что вас не будет мучить совесть, не взволнуется и тот кого я любила.
Старуха задремала первая, а Елена Ивановна хотя и лежала на мягком диване и хотела бы уснуть, но ничего не могла с собой поделать.
Мысли горели и перегоняли одна другую. Закопошилась необъятная ненависть, к Нарушевичу. Припомнилось каждое его злое слово. Припомнилось, как он сначала ласково спросил ее, какие у нее отношения с Богоявленским и когда она ответила, что никаких, засмеялся, вынул и показал ей ее же собственное письмо к Богоявленскому полное самых беззастенчивых не намеков... И теперь, через два года ее всю передернуло. Потом проснулось чувство жалости и любви к ребенку, которого она не сможет выкормить, и опять пошли слезы...
Хотелось скорее, скорее перестать и слышать, и видеть и думать. И хотелось также сильно, как и два года назад, во что бы то ни стало отдаться Богоявленскому.
Когда уже взошло солнце, проснулся и закричал ребенок, и долго не утихал. Пришлось носить его взад и вперед по комнате. Закружилась голова и стали подкашиваться ноги.
Елена Ивановна снова прилегла на диван и вдруг увидела Нарушевича с перекошенным от страдания лицом, он медленно подходил к ней и опустился перед диваном на колени.