"Как же это он вошел в квартиру, если и кухонная и парадная двери заперты и звонка не было, и посыльный сказал, что он уехал?", подумала Елена Ивановна.
Она хотела приподняться и не могла. Нарушевич обнял ее за шею горячими руками и стал целовать в лоб, а потом ласково, ласково провел несколько раз рукой по голове...
Стало радостно до слез.
Проснувшись Елена Ивановна увидела, что уже восемь часов. Наскоро оделась покормила ребенка и начала переменять пеленки... Чувствовалась усталости как после езды в вагоне, и тряслись руки, а голова думала:
"Это плохой сон. Целоваться с человеком, которого долго любила, -- это никогда больше не встретить. И еще значит, что теперь он меня ненавидит всей душой, а тот другой... тот, наверное, теперь забавляется с какой-нибудь гимназисткой, любуется ее грудью... Нельзя жить дальше, совсем нельзя, еще тяжелее будет. Ребенка возьмут и вырастят, если не мама, так сестра Женя. Хитрая и подлая, хотя и не злая. Когда я жила в Петербурге и ей со мною бывало интересно и весело, тогда она говорила, что всю жизнь прожила бы возле меня. А теперь когда на меня все наплевали и обрушился этот ребенок, которого я не желала, она удрала отдыхать. От чего? От кого?.. От меня удрала... Нельзя жить дальше, нельзя... Противно"...
Когда Елена Ивановна лгала лицо ее принимало всегда кроткое и задумчивое выражение. За утренним чаем она сказала матери:
-- Я всю ночь думала и решила уехать в Одессу.
-- Это еще зачем?
-- Да видите ли, там живет присяжный поверенный Лобоцкий, он хороший знакомый Нарушевича и знает всю нашу историю. Очень добрый человек. Он обещал мне в случае чего дать работу на пишущей машине, я буду в состоянии, не выходя из дому зарабатывать тридцать, сорок рублей в месяц.
И подумала: "в ящике комода у меня есть пузырек с кокаином, который мне дал Богоявленский, когда у меня болели зубы и еще сказал: "смотри же обращайся осторожно, половины этой порции достаточно, чтобы не существовать"...
Старуха обрадовалась и передвинула очки с носа на лоб.
-- Почему же ты раньше об этом ничего не говорила?
Елене Ивановне следовало бы ответить: "потому что, хотя и есть такой присяжный поверенный, но я видела его всего два раза в жизни". Но она овладела собою и на распев произнесла:
-- Да все как-то еще надеялась... Так вот что, мама, вы побудьте с ребенком, а я на полчаса сбегаю к Вале Данилович и узнаю у нее адрес Лобоцкого и сегодня же ему и напишу. Я скоро...
Голос ее чуть дрогнул.
-- Иди, ответила старуха.
Когда Елена Ивановна одевалась, нижняя губа у нее вдруг запрыгала, и сам собой затрясся подбородок, но она быстро овладела собой, поцеловала в лобик младенца и через пол минуты была уже на улице.
Сжималось холодом сердце, но страха не было, а наступило тупое равнодушие, как у солдата, которого уже много дней и ночей везут в Манчжурию, откуда не будет возврата. А в вагоне трамвая думалось: "скорее бы, скорее бы"... И непонятно было теперь собственное спокойствие. Кто-то невидимый и жестокий точно шептал: "Теперь уже наверное, наверное".
Потом мелькнуло в голове: "а ведь смертная казнь уж совсем не такая страшная вещь, ожидание страшнее".
Хозяйка встретила ее с улыбкою.
-- У мамаши ночевали?
-- Да.
Елена Ивановна заперла комнату на ключ и, стараясь не думать, достала из комода маленький коричневого стекла, почти полный какой-то жидкости, флакончик. Она посмотрела его на свет и поставила на стол. Затем взяла листок почтовой бумаги и четко написала карандашом:
"В моей смерти виновата я одна, но я бы не решилась этого сделать, если бы тот, кто был моим законным мужем, поступил иначе... Нет сил жить... Мама, простите и постарайтесь найти человека, который бы позаботился о ни в чем не повинном ребенке. Леля".
Потом она села на кровать и откупорила пузырек, пробочка упала и покатилась. Елена Ивановна заставила свою руку поднести пузырек поближе, легла открыла рот и также заставила себя проглотить сколько могла жидкости.
Сейчас же захотелось крикнуть, но вдруг горло схватила невидимая железная рука и ноги наполнились льдом. Гулко застучало в висках. Вся комната сделалась красной, а потом зеленой...
"Может, еще можно спастись", пробежало в мозгах. Она снова хотела крикнуть или двинуться, но только захрипела и выронила пузырек...
Расширились зрачки, рот не закрылся. Голова откинулась назад, ударилась о стенку, как-то особенно грузно съехала на подушку и больше не шелохнулась.
Мозги точно увеличились и начинали понимать то, чего не могли себе представить, пока зависели от тела и уже не боялись огромной красивой смерти...