Ираида ложилась спать с полной уверенностью, что больше не проснется. Она постелила себе лучшее белье, съела все конфеты, поделившись с друзьями, которых она пригласила домой на «последнюю ночевку». В 17:30 они уже легли спать, чтобы не видеть как умрет весь мир. Ираида хотела, чтобы её друзья умерли счастливыми, вместе, раз уж суждено умереть. Ираида уже несколько минут смотрит в потолок и думает, как могло случится так, что она проснулась. Будильник показывает пять часов утра - то время, во сколько она всегда просыпалась, чтобы пойти на утреннюю пробежку. Она медленно касается пальцами своей шеи - там, где она переходит в челюсть, - и нащупывает пульс. Пульс есть. Значит ли это, что она жива? Наверное, значит, - решает она и встает с постели, бежит в соседнюю комнату - вдруг остальные тоже живы? Может, весь этот апокалипсис был чьей-то глупой шуткой? Последнюю мысль Ираиде приходится отмести сразу - она видела тех, кто умер раньше назначенной даты - они все умерли именно так, как объяснял в новостях молодой ученый в очках в забавной розовой оправе. Десять симметричных пятен на щеках, кровавый кашель - пятнадцать минут и всё. И смерть. Ираида входит в соседнюю комнату и выдыхает, наконец, с облегчением - каким-то чудом, не иначе, они остались живы. Может, дело было в шоколадных конфетах? Или за последние полчаса человечество все-же успело придумать лекарство и... Распылить его? Ираида качает головой - пока что это неважно. Пока что надо приготовить завтрак и разбудить остальных - может, вместе они что-нибудь поймут, что-нибудь придумают. Когда завтрак уже почти готов, Ираида слышит писк телефонных будильников ребят. Тогда она с ужасом думает: «а что если все остальные все-же умерли?» Вслушиваясь невольно в бодрую трель, она размышляет о том, как жутко, наверное, звучат эти одинокие веселые рингтоны, призывающие к пробуждению, на опустевшей земле. Как страшно, должно быть, домашним животным, которых больше никогда не покормят и не приласкают хозяева. И как ужасно будет ей самой, если они с ребятами, по какой-то неясной причине, останутся единственными выжившими. Потирая глаза, на кухню выходит Алан. На нем из одежды, кажется, только футболка Кости, но она настолько длинная, что достаёт Алану до колен. Он выглядит обескуражено, растрепанно, и как-то непонимающе смотрит на Ираиду, будто она внезапно раскрыла все его тайны перед многомиллионной толпой. - Мы, что, живы? - При этом, как Ираиде кажется, он начал нервно трястись. «что же у него успело случится?» - думает она, но кивает легко, будто это - пустяк, и сущей глупостью было бы беспокоиться. - Будешь яичницу? Алан смотрит непонимающе несколько секунд, будто ожидая, что она вот-вот заметит что-то, если еще не заметила, и, непременно, накричит, засмеет, ударит.. - Буду, - Голос у него хриплый, и чуть выше, чем обычно. Ираида, конечно, понимает, что она должна была заметить. Понимает, чего боится Алан, но не говорит ничего - не хочет спугнуть, отвернуть его от Кости - все-таки, того она знает гораздо дольше, делит с ним все тайны и переживания, а потому знает и то, как он относится к Алану. Она отлично понимает, как они боялись смерти, и как хотели подольше остаться вместе, наверстать за последние полчаса все, чего боялись на протяжении всей жизни. Через несколько секунд после Алана на кухню входит и сам Костя, на ходу натягивая штаны. Посмотрев на Алана, он краснеет, отводит взгляд, и Ираида уже не может сдержаться и не усмехнуться. Она предлагает поесть и Косте, а потом и Наде и Арсе - старшему брату Алана, который смотрит на Костю страшными глазами и явно готов начать драку, но ситуацию спасает Надя - вопросом, которым они все задавались: «Почему мы живы?» Ириада сглатывает нервно и нерешительно подходит к телевизору, решив, что сейчас новости посмотреть - необходимо. И, как старшая, разрешить этот вопрос раз и навсегда должна именно она. Она переключает один новостной канал, другой - все они пусты, только где-то идёт одинокая реклама. Тогда Ираида кидается к компьютеру - там тоже никаких новостей. - Придётся выйти на улицу, чтобы понять, думаю. Произошло что-то странное. - Странное? - Надя нервно смеётся, - А по-моему, все очевидно. Большинство людей умерло, а у нас, почему-то, иммунная система справилась с вирусом, и вот мы здесь. Но да, выйти на улицу надо. Вдруг это не так? Да и если так... Надо найти, кто еще выжил. Не можем же мы быть единственными? - Надо. Но сначала - поесть. Нечего тут на голодный желудок мир спасать! «Если еще есть, что спасать» - добавляет, уже про себя, Ираида. Ираиде не страшно. Не может быть, чтобы ей было страшно. Она же никогда и ничего не боялась - всегда готова была на подвиг, на безумный поступок. Всегда готова рискнуть и повести за собой тех, кто, казалось, не способен преодолеть свой страх. Другим казалось, но не ей. Она была уверена. И вот теперь, когда уже бояться нечего, когда, вроде бы, все позади - смерть, жизнь, ужас последней ночи, - ее вдруг охватывает нервная дрожь. Она вдруг пугается возможности выжить. Сущая глупость, но она вдруг пугается ответственности, которая ляжет на нее, если они действительно последние. Ираида следит, чтобы все поели, следит, чтобы не начали ругаться Арса и Костя, чтобы все шло как можно более «как обычно». Какая, по сути, глупость. Как обычно уже точно не будет. - Нужно позвонить домой, - Вдруг, словно спохватившись, говорит Алан. Арса вздрагивает и достает телефон. На нем, как видит Ираида из-за его плеча, пять пропущенных. Все от родителей. Ираида догадывается, чувствует как-то, что надо остановить Арсу, потому что если он сейчас позвонит, то тот хрупкий мир, что она успела построить за это утро будет разрушен. Потому что Алан не простит Арсе, что тот не ответил на, скорее всего, последний звонок родителей. Но Арса уже набирает номер, подносит трубку к уху, задерживает, невольно, дыхание, под мерные, тягучие гудки. Выдыхает, когда кончаются гудки. Ираида видит, как бледнеет Арса, переводит взгляд на ребят, сидящих в комнате, будто желая услышать, что это все - чья-то глупая шутка, что родители просто спят (и не важно, что обычно они просыпаются в пять утра - люди рабочие, энергичные), что просто не слышат телефона (хотя, насколько помнит Ираида, такого еще ни разу не было. Ни разу). Внезапно, в наступившей тишине всхлипывает Алан, бежит в соседнюю комнату, и оттуда, уже одетым, выбегает на улицу. Ираиде кажется, что весь мир запущен в быстрой промотке, а ее, наоборот, поставили на паузу. Ираида бросается к выходу тогда, когда Алан уже выбегает из подъезда - она видит это из окна. Когда она догоняет Алана, тот стоит на пороге своей квартиры и тихо воет, зажав рот ладонью. Подоспевшие за ней Арса и Костя замирают в оцепенении, и Ираида понимает, что ей опять надо действовать, иначе никто ничего не сделает. А еще она понимает, что все-таки, все умерли. К дому подбегает Надя, заходясь в рыданиях. Ираида не знает, что делать дальше. Откровенно и просто - в шоке. Почти. Потому что шок - это роскошь, которую она не может себе позволить. Потому что она начинает говорить уже через несколько секунд, а думать - гораздо позже. Потому что мысли мешают скорости, потому что она понимает, что надо спасать. Ребят. Себя. Остатки человечества. Ираида хватает под локоть Алана, выволакивает его в подъезд, запирает дверь. Потом, почти силой, заставляет всех ребят выйти на улицу, усесться на лавочки. Она встает перед ними, чтобы сказать что-то, придумать план действий, утешить, но не может найти подходящих слов - тогда она понимает, что говорить ей придется так же, как до этого она действовала: начать движение, открыть рот, заговорить -, а дальше все само пойдет. Потому что она не успевает думать. - Мы должны найти других выживших! - объявляет она, и сама удивляется здравости этой мысли. Ведь они же действительно должны быть. Ираида разрешает себе даже немного расслабиться, - То, что случилось -, а теперь ясно, что все вышло именно так, как предсказывали - ужасно. И я не знаю, может и настал тот день, или настанет вскоре, когда живые предпочтут умереть, завидуя мертвым. Я не знаю, почему мы живы. Я не знаю, кого винить в смерти наших родных, друзей. Точно - не нас. Мы могли быть неправы во многом, могли быть грубы с ними, могли не успеть что-то сделать, сказать. Это в прошлом. Мы ничего не изменим. Но мы можем помочь тем, кто остался жив. Согласны? Радостных и одобрительных возгласов, разумеется, за ее речью не следует. Она не производит магического воодушевляющего эффекта - Алан продолжает трястись, Надя плачет, часто всхлипывая. Но Арса поджимает губы, вытирает глаза и&