Орки уже давно не бегали строем - они небольшими бандами разбрелись по всему Форхоту, и веселились кто во что горазд. Основой веселья изначально был грабёж и осознание того, что они, наконец-то, вошли в город. Победа дурманила головы дикарей, и, раззадоренные и осмелевшие, орки вошли в раж. Началась охота на голокожих. За охотой последовали и убийства.
В нескольких местах горстки гвардейцев пытались противостоять оркам, но получалось у них плохо. Какой-то усатый старик в наспех надетом доспехе пытался командовать остатками форхотского войска. Некоторые стражники и солдаты были атакованы самими горожанами - те желали завладеть оружием и доспехами, дабы хоть как-то спастись и защититься.
Городские ворота оставались запертыми. К оркам-охранникам подоспели на помощь их собратья - десятка четыре. Все орки были довольно плохо одеты, так как часть доспехов и брони на них была снята с плеча погибших в разное время солдат, а часть - выкована и отлита в собственных кузнях под горой. Однако это компенсировалось высокой подвижностью подгорного народа - для орков имела значение не столько защита тела, сколько удобство в бою, а уж в темноте они видели гораздо лучше обитателей Форхота. Снова и снова обезумевшие от отчаяния люди бросались к воротам, и вновь оказывались отброшены наскакивающими на них орками. Через некоторое время один из дикарей решил избавиться от проблемы с помощью огня. Взяв факел, он помчался в толпу и принялся поджигать всех подряд. Остальным оркам эта затея пришлась по нраву, и они, похватав толстые сучья из костра, погнали горожан прочь от ворот.
Высокий белый замок блестел золотыми украшениями посреди чёрного горящего города, оставаясь последним напоминанием о многих веках правления людей и величия героев, отражавших вражеские набеги на Форхот. Затем в небе громыхнуло, сверкнула молния, и город стеной накрыл ливень. Он был недолгим, но достаточно сильным, чтобы затушить городские пожары. Прекратить же убийства и грабежи природа в ту ночь не смогла.
Солнце, впервые за долгое время выглянувшее из-за туч, обнажило своим светом эпилог ночного вторжения орков. Улицы окрасились в багровый цвет. Но не только рассвет стал причиной этого. На стенах домов была кровь. Там, где не было черно от копоти и золы, красная влага растекалась по стенам, по мощёным улицам, даже по крышам. Кровь текла вниз по мостовым ручьями, в которых лежали мёртвые люди. Кровь окрашивала собой их бледные искажённые ужасом и болью лица, заливалась в их безжизненные рты, вытекала из их страшных ран и продолжала свой путь дальше по улицам.
Территория Инквизиции не была исключением, однако внутри церкви картина была ещё более отвратительной. Пол был полностью залит огромной лужей крови, настолько глубокой, что под ней скрылись даже плинтусы. По стенам стекали тонкие красные струйки, даже потолок, возвышающийся над полом на добрых семь метров, был красен и с него временами падали на пол маленькие капельки.
Наибольший ужас вошедшему - если бы таковой внезапно появился поблизости - мог бы внушить алтарь. Он были словно вылеплен из крови, настолько много её там было. У алтаря, сваленные в кучу, лежали изувеченные тела инквизиторов, от вида которых волосы бы встали дыбом и у самого храброго воина. Над грудой тел возвышался жуткий крест, с которого свисали застывшие капли.
Посередине храма, в кровавом пруду, отдельно от остальных, лежали два обнажённых тела - мужчина и женщина. Их когда-то белая плоть теперь сливалась с полом, кровь блестела на них, окрасив собой кожу и волосы. Мужчина и женщина. На их телах не было ни одной раны, однако они были мертвы. И при этом они всего лишь спали.
Бьянка проснулась лишь к закату. Крови в храме было так много, что засохнуть ей не удалось даже за целый день. Мордрауг лежал рядом, покрытый скользкой красной плёнкой, как и сама вампирша. Они оба сладко потянулись и взглянули друг на друга. Бьянка, шлёпая ладонями по крови, забралась на своего спутника. Густая алая жидкость, покрывающая их обнажённые тела, казалась совсем ещё свежей, что тут же возбудило обоих. Бьянка плавно заскользила по телу вампира, гладя его лицо и грудь, и, собирая из лужи кровь, стала обтирать ею их тела.
Мордрауг не возражал, ему было даже приятно, а вампирша, с ног до головы вымазанная в крови его врагов, казалась невероятно прекрасной и сексуальной. Иногда, в мечтах, он романтизировал смерть примерно так. Он знал, что его гибель будет далеко не прекрасной, и не верил в существование физического воплощения посланников смерти, но внутри него оставалась толика эльфийского инфантилизма, и время от времени фантазии вырывались в его разум. Он погладил смерть из своих фантазий по голове, заползая пальцами в густые и немного слипшиеся волосы, а затем, крепко обняв, подарил ей долгий нежный поцелуй, лаская её покрытые кровью губы. Бьянка улыбнулась, прижалась к нему, и он с радостью вошёл в неё.