- Это ишо шо за дерьмо? - только и выдавил из себя обомлевший Борк, для верности протерев глаза.
Их уже привычно затолкали в барак и заперли. До следующего утра. Из одного ада они оказались в другом. Здесь было темно, сыро и с каждым днём становилось всё холоднее.
Гвиаль добрёл до своей соломенной настилки и привычным движением, вытащив несколько пучков соломы, законопатил ещё пару щелей в стене со своей стороны. Не намного лучше, чем было, но хотя бы в его уголке не будет сквозить в спину. По крайней мере, до следующего вечера. Неподалёку на свою лежанку без сил рухнул гном, мгновенно зайдясь сухим кашлем. При богатырском здоровье бородатого народа, сосед Гвиаля всё же умудрился страшно простыть, и, похоже, жить ему оставалось едва ли больше месяца. Впрочем, их тюремщиков это нисколько не волновало.
Шёл сороковой день в позорном плену у людей. Более месяца, как его родной квартал и дом сгорели. Теперь уже окончательно. Инквизиция не оставила ничего, лишь пепел, груды обломков и обгорелых камней. Группа нелюдей, давшая бой рыцарям в первое утро пожара, была большей частью захвачена живьём. Тогда Гвиаля это сильно удивило: обычно не церемонящиеся с противником, рыцари сражались очень неохотно и как будто осторожно. Они били жёстко, но при этом стараясь не ранить лишний раз, а просто обездвижить или лишить сознания. Потом в ход пошли сети... Воистину, сейчас, сидя в этом кое-как сколоченном сарае, эльф завидовал тем, кто всё же по чистой случайности сумел погибнуть тогда.
Пленных нелюдей расселили по хлипким баракам - по нескольку в каждый -, держали в цепях, и с утра до вечера заставляли расчищать то, что совсем недавно было их родным кварталом. Собирать сажу, доски, камни... Гвиаль вздрогнул, вспомнив, как под одним из завалов он наткнулся на обугленные останки: несколько черепов в большой груде костей.
Еду давали лишь два раза в день - утром, перед работой, и вечером, прежде чем запереть на ночь. Мыться не разрешали. Кандалы с пленников не снимали ни разу с момента пленения. Все, кто находился в бараке, были пристёгнуты друг к другу ещё одной, длинной общей цепью, не позволяющей никому из связки уходить далеко от своих товарищей по несчастью. Исключением были лишь одиночные задания вроде перевозки камней. Сколько всего было пленных, Гвиаль не знал, да и никому из них это было неизвестно. В его бараке ютилась дюжина нелюдей, в остальных - где как. Надзор был постоянным. Конечно, случались попытки побега или самоубийств, но они тотчас пресекались, а нарушители наказывались на месте. Как и вся группа, в связке которой был бедолага. Каждый день, утром и вечером, бредущие по городу нелюди в цепях собирали толпы зевак. Люди потешались над пленными, швыряли в них объедками, грязью и прочим мусором, браня и издеваясь. Гвиаль был удивлён и раздосадован тем, как быстро викерцы позабыли о многовековых дружеских отношениях между соседствующими кварталами. Инквизиция хорошо поработала над их умами. Воистину, память человеческая так коротка...
Пару раз перед пленниками появлялся тот, чьими стараниями они все остались живы и были обречены на эту каторгу. Мерзкий людишка-священник, стареющий, с белёсым шрамом на правой щеке, чёрными волосами, гладко зачёсанными назад и с короткой аккуратной бородкой. Хоть это поначалу и не бросалось в глаза, но весь его вид говорил о двуличности его натуры. По поведению прочих людей, было видно, что его окружение одновременно боится его, презирает и раболепствует, в то время как простолюдины выражают восхищение им. Его лицо... Эта маска лицемерия выводила Гвиаля из себя. Под густыми бровями на пленников смотрели сощуренные глаза, окружённые сетью мелких морщин. Взгляд казался добрым и искренним из-за опустившихся от возраста мышц над верхними веками, но это был обман. Серые глаза были наполнены надменностью и отвращением к окружающим. Тонкие губы широкого рта были плотно сжаты, что можно было принять за напряжение, беспокойство о судьбах окружающих или даже кротость и скромность, однако инквизитор попросту был брезглив. Гвиаль подумал, что главарь инквизиторов - по-настоящему страшный человек, не только из-за статуса и власти, но и по своей сути. Его стоило ненавидеть, но также его стоило и бояться. Этот его вкрадчивый и какой-то сухой голос, эта речь, нарочито пестрящая глупыми книжными архаизмами, этот пафосный тон... Казалось, что таким же тоном он как читает проповеди, так и пытает несчастных, попавших к нему в пыточную. Он произнёс речь о том, что все те нелюди, стоящие перед ним в цепях, грязные и замученные, могут искупить какие-то неведомые грехи, отстраивая город и возводя новый храм для горожан. Особенно эльфу запомнилась фраза о долге - мол, только ему, этому святоше, пленники обязаны своими жизнями, именно он, исполненный жалостью и сострадания, запретил смертоубийство в то утро. Благодаря этому нелюди узнали, кого стоит ненавидеть в первую очередь. Кто-то из скованных попытался вступить с инквизитором в полемику, на что тот просто подошёл к бедняге и отрезал ему ухо. С совершенно спокойным лицом. Самое мерзкое, что, по слухам, это ухо несчастный получил обратно в тарелке с похлёбкой, которой их кормили вечером.