Однажды вечером, незадолго до того, как 2012 год перешел в 2013-й, на Эла снизошло вдохновение. Хартсфилд в палате 217 был не способен читать и не интересовался ни книгами, ни музыкой на дисках. Если ему одевали наушники, он срывал их, пока они не падали с него: они как будто ему мешали, давили. Также он не мог манипулировать маленькими кнопочками под экраном «Заппита», но смотреть на демо «Рыбалки» он мог! Может, ему понравится это или какое-нибудь другое демо. А если ему понравится, то, может, и другим пациентам тоже (к чести Эла, он никогда даже мысленно не называл их овощами) — и это будет хорошо, потому что некоторые из пациентов с мозговыми травмами в «Ведре» время от времени были склонны к насилию. Если демо их будет успокаивать, то врачам, медсестрам и санитарам — и даже уборщикам — будет значительно легче жить.
Может, ему даже премию дадут. Может, и нет, но мечтать не вредно.
Он вошел в палату 217 как-то вечером в декабре 2012 года, вскоре после того, как вышел единственный регулярный посетитель Брейди. Это был бывший детектив Ходжес, благодаря которому Брейди было обезврежен, хотя по голове дал ему не он и не он нанес ему травму мозга.
Визиты Ходжеса огорчали Хартсфилда. Когда он выходил — в палате 217 падали вещи, вода в душе включалась и выключалась, иногда резко открывалась и закрывалась дверь туалета. Сестринский персонал все видел, и никто не сомневался, что это дело рук Хартсфилда, но доктор Бэбино только отмахивался от одной мысли об этом. Он утверждал, что это именно такая истерия, которая бывает у определенного типа женщин (хотя в «Ведре» работало и несколько медбратьев). Эл знал, что говорят правду, потому что сам несколько раз видел такие проявления, а себя истеричной личностью не считал. Даже наоборот.
В один памятный день, проходя мимо палаты Хартсфилда, он услышал какой-то звук, приоткрыл дверь и увидел, что жалюзи отплясывают какой-то маниакальный пляс. Это произошло вскоре после одного из визитов Ходжеса. Это длилось почти тридцать секунд, а затем жалюзи затихли.
Хотя он пытался быть дружественным — а таким он старался быть со всеми, — Элу не нравилось поведение Билла Ходжеса. Складывалось впечатление, что этот человек наслаждается состоянием Хартсфилда. Радуется этому. Эл знал, что Хартсфилд — негодяй, который убивал ни в чем не повинных людей, но какая, к черту, разница, когда человека, который делал такие ужасные вещи, уже нет? Остается только оболочка — практически только она. Ну и что с того, что он умеет тарахтеть жалюзи или воду включать-выключать? Это же никому не вредит.
— Здравствуйте, мистер Хартсфилде! — сказал тем декабрьским вечером Эл. — Я вам кое-что принес. Надеюсь, вы посмотрите.
Он включил «Заппит» и ткнул в экран, вызывая демо «Рыбалки». Начали плавать рыбки, зазвучала мелодия. Как всегда, Эла это успокаивало, и он на мгновение засмотрелся, наслаждаясь. Не успел он развернуть прибор экраном к Хартсфилду, как вдруг обнаружил, что катит библиотечную тележку по крылу А — совершенно в другой части больницы.
«Заппита» как не бывало.
Это должно было бы расстроить Эла, но не расстроило. Чувствовал он себя вполне нормально. Немного уставшим, с разбросанными мыслями, но, в целом, хорошо. Счастливо. Посмотрел на левую руку и увидел там большую букву Z, написанную той ручкой, которую всегда носил в кармане рубашки.
Z — это Z-Мальчик, подумал он и рассмеялся.
Брейди не принимал решение залезть в Библиотечного Эла — не прошло и нескольких секунд, как этот старый хрен посмотрел на экран в руках, как Брейди уже оказался в нем. Не было и ощущения, что он пришел в чужую голову. Теперь это библиотечное тело принадлежало Брейди, так, как седан от Герца был его машиной, пока он считал нужным им управлять.
Ядро сознания Библиотечного Эла оставалось на своем месте — где-то там, — но оно присутствовало лишь в виде спокойного гудения: да в холодный день котел в подвале гудит. Однако у него был доступ к воспоминаниям Элвина Брукса и запасу его знаний. Второго было немало, ибо до того, как этот человек в возрасте пятидесяти пяти лет вышел на пенсию, он работал электриком и назывался Электрическим Бруксом, а не Библиотечным Элом. Если бы Брейди захотел спаять любую схему, то он мог бы с легкостью это сделать, хотя и осознавал, что в собственном теле эту способность, наверное, потеряет.
Мысль о теле пробудила его от раздумий, и он наклонился над мужчиной, который лежал в кресле. Его глаза были полузакрытые и закатились, так что видны были только белки. Язык вывалился изо рта. Брейди положил искореженную руку на грудь этого человека и почувствовал, как она слегка поднимается и опускается. Так что с этим все было нормально, но, Боже, ну и ужасный же у него вид. Кожа и скелет. И это с ним сделал Ходжес.