Но, бог мой, — вставляет Пустина в свое беспечное кудахтанье, — пан Якуб, право же, доставил бы мне большую радость, когда бы воздержался от своих нелепых замечаний. Вы знаете, я не любитель крепких выражений и удерживаюсь от вспышек, но все же однажды пришлось мне ему ответить. Понимаете, друг мой, если его кто-нибудь поймает на слове… Черт возьми! Ему бы следовало быть осторожнее! Полагаю, немало из его высказываний получило огласку…
— Вы не поверите, как этому человеку везет на лошадей и на женщин, — круто повернул разговор мой хозяин, — да? ЧТоб не забыть, доктор, прочтите-ка вот это.
Ну и ну… — говорит поверенный, пробегая глазами строчку: «Ненасытная вы утроба…» Лицо его становится серьезным. Он дочитал, взглянул на подпись и жалобно протянул: — Та-ак… Хорошенький подарочек! Вы знаете, кто такой Хароусек?
И очень даже хорошо. Он ваш приятель, — ответил Стокласа.
Он говорит, не нападая, с какой-то грустью. При этих словах он ломает спичку и чувствует себя одиноким. Новая несправедливость прибавилась к тем, которые валятся на него два года подряд. Все это навевает на него некую размягченную меланхолию — и мой хозяин сознает вдруг, что был создан для дружества и любви.
Я думаю, — говорит он голосом, скачущим у него в горле, — что ваше влияние на этого человека беспредельно и вы могли бы его отговорить…
Я поражен не менее вашего, — отвечает юрист в приводит тому тысячи свидетельств, а лицо его заливает краска. Доктор Пустина утратил спокойствие, он сбивается, поправляется, повторяется, намекает на что-то, что-то отрицает — и вдруг вспыхивает. Чего ради он оправдывается? Разве отвечает он за действия своего заместителя по организации? Никоим образом!
Сколько раз давал я вам понять, чтобы вы не заходили слишком далеко! — наступает он теперь на Стокласу. — Я защищал ваши интересы, но могу ли я подчинить им мою общественную деятельность? Я советовал вам примириться с данным положением дел и не проявлять такой неуступчивости. Просил вас об этом! Но вы, конечно, не могли послушаться меня, коль скоро руководились мнением пана Якуба. Вы столь нарочито оказываете ему предпочтение, что все возмущены. Да, но его времечко давно прошло! Идея…
Новый стук в дверь прерывает адвоката на самом патетическом месте. Входит все тот же Лойзик. Пан Стокласа, резко повернувшись к нему, говорит:
— Хорошо, хорошо. Передайте там, что мы придем с доктором. Вы ведь побудете у нас, не правда ли? — добавляет он, обращаясь к Пустине.
Лойзику время исчезнуть, но он делает это весьма неохотно, и Стокласе приходит в голову мысль, что лакей посвящен во все, что здесь говорится. Хозяин смотрит ему вслед, отмечая про себя, что туфли лакея без каблуков, и ему делается не по себе.
— Я окружен соглядатаями, — вздыхает он.
Теперь тема разговора сужается. Доктор Пустина, облокотившись на стопку документов, старается сосредоточить его на письме Хароусека.
Видите ли, — говорит адвокат, играя связкой ключей (он уже снова обрел спокойствие). — Вы действуете слишком строго, задевая мелочное самолюбие людей. Я, конечно, имею в виду не вас лично! Мне хотелось бы обратить ваше внимание на объездчиков и отчасти на то огородное пугало, которое называют князем Алексеем. Кто дал ему право вмешиваться в ваши дела?
Как? — перебивает его пан Стокласа. — Стало быть, вам известно, что именно у полковника и было столкновение с Хароусеком? Вы ведь так сказали? Поверьте, мне это неизвестно!
Друг мой, ваши интересы настолько близки мне, что я осведомился, как было дело, — возразил адвокат. — Я знаю все, и притом в подробностях — в противном случае я не мог бы вынести своего суждения. Именно князь сломал тачку Хароусека. Друг мой, еще раз советую вам отправить к дьяволу этого полковника. Тогда мне, пожалуй, нетрудно будет успокоить своего заместителя.
Пан Стокласа краснеет — он чует предательство, припоминает, что крестьянин, чье имя не сходит сегодня с их уст, — воплощенное добродушие, и видит теперь за его письмом тень адвоката. Что же это такое? Неужели ему теперь отказаться от пана Якуба и держаться этого интригана Пустины, который угрожает ему собраниями? И не подумает! «У меня, слава богу, зоркий глаз, — говорит себе управляющий, — и я угадываю, что тут спор идет вовсе не из-за князя. Князь, быть может, и прохвост, но никогда не было у меня лучшего союзника. Он оберегает мои владения и, бог даст, рассорит меня с Пустиной так, что мне и рта раскрыть не придется».