Нет смысла гадать, что сказал мой хозяин вслух и что ответил ему поверенный. Через полчаса вы увидите, как они рядышком спускаются в столовую. Адвокат рассказывает анекдот о даме, не сдержавшей клятву верности супругу и спутавшейся с продавцом автомобилей. Ему хочется закончить рассказ прежде, чем они вступят в столовую, и он кладет руку на рукав Стокласы, чтобы тот не спешил.
Вот отличный случай сравнить, насколько Пустина ниже ростом моего хозяина. Причиной тому — его голени, от природы короткие, словно придавленные тяжестью, кривые, как то бывает у конных народов. Глядя на эту парочку, я не могу не признать, что они составляют прелестную группу. Ссылаюсь при этом на господ художников и на одного каменотеса из Горжиц, которые в свое время имели возможность запечатлеть образы обоих. Пусть непохожие друг на друга, пусть разных характеров — они являют собой единое целое, как Лаокоон и змеи. Вы качаете головой, намекая, что в их дружбе таится зародыш падения? Вы совершенно правы! Но примите в соображение, что именно предчувствие этого и объединяет их, вкладывает в их уста дружественные слова и побуждает их к настороженности. Примите в соображение, что мелкая собственность лишь до тех пор может существовать в недрах неизменного политического режима, покуда хозяева ее грызутся меж собой, попеременно говоря то да, то нет, чтобы никогда не договориться. Ибо если б не было этих милых упражнений, — знайте, один пожрал бы другого. Но пока этот маятник качается, механизм работает, и часы, пусть хрипя, отбивают время.
Половина восьмого. О господи, сколько будет пустячных упреков! Может ли занятый человек только и думать, что об еде и питье?
Анекдот о неверной жене закончен, господа входят. Князь Алексей небрежно пожимает руку адвокату, но тот смотрит только на барышню Михаэлу — в политических салонах он усвоил некоторый лоск и спешит выдать ей новые, с иголочки комплименты. Однако барышня слушает его рассеянно, видно, что она ждала отца и Пустину без особого нетерпения. Пан Стокласа слегка разочарован. Он воображал, будто его опоздание встревожит Михаэлу. Он задет, он бросает на дочь взгляды исподлобья. К счастью, он слишком любит ее! Он следит за ее рукой, поднимающейся к звонку, висящему над столом, наблюдает игру ее пальцев, которые сейчас нажмут на кнопку, — и умиляется, и блаженное чувство подкатывает ему к горлу.
Потом он поворачивается к маленькой Китти и строго говорит:
— Я видел твою тетрадь — ты делаешь все те же грамматические ошибки, дитя мое! А грязь какая! Покажи-ка руки. Право, сколько раз повторять, что в таком виде не выходят к столу!
Он хотел бы иным образом дать выход отцовским чувствам, но всякая ласка без строгости кажется ему слишком показной. Хозяин, говоря так, не замечает румянца Китти. Тогда князь Алексей вынимает из кармана до ужаса разболтанный перочинный ножик и несколько каштанов.
— Мы с барышней занимались делом, при котором трудно уберечься от того, чтобы не окрасить пальцы.
И он встает, смеясь, и подходит к Китти.
НОЧНЫЕ ПОХОЖДЕНИЯ
Однажды я застал князя в библиотеке. Стоя на верхней ступеньке стремянки, он снимал со стены картины. Напрягшись, так что едва не лопалась по швам его куртка, он тащил Герарда Доу в раме, которая одна весит по меньшей мере полцентнера. Я спросил, что это он делает.
— Я хочу, — ответил он, — внушить пану Стокласе и тебе некоторый интерес к превосходным произведениям. Я развешу их по школам и в хронологическом порядке.
Тут он покачнулся и вынужден был спрыгнуть на пол, выказав при этом изумительную ловкость, — тем не менее тяжелая рама грохнулась со всей силы, и часть резьбы раскололась.
— Если я не ошибаюсь, — бросил князь, отшвыривая носком отбитую розетку, — рама поддельная.
Как можно! — вскричал я, рассердившись не на шутку. — Она висит здесь триста лет!
Ну-ну-ну, — возразил полковник, — думаешь, глупец, триста лет назад не было обманщиков? Да еще каких!
Затем он снова забрался на стремянку и подал мне картину Эльсхеймера. Далее он передал мне в руки Платцера, и Кранаха, и Тршебоньского мастера, и Беллини, и семерых голландцев, и наконец Шардена — чудесный натюрморт с бутылкой вина и пирогами. Я всячески выражал неудовольствие и заявил, что мне претит этот дикий беспорядок.
Брось, брось, — ответил князь, — разве не ты сам подставлял руки?