— Боюсь, ты собираешься к барышне Михаэле, — проговорил он с нескрываемой усмешкой. — Да или нет?
Из ответа запинающегося Яна нетрудно было понять, что он и в самом деле только того и желает.
— Разобрала тебя нечистая сила, — сказал тогда пан Якуб. — Да ты только о том и помышляешь, чтоб дело устроилось тем самым образом, который ты считаешь позорным!
С этими словами пан Якуб встал и начал расхаживать по комнате, заведя речь о другом.
Говорят, нашему герою пришлось сделать большой крюк, чтобы верпуть разговор к точке, к которой устремлен был весь его интерес, и он снова заикнулся о Стоил асе.
— Довольно болтать, — оборвал его отец. — Управляющему ты надоешь немного позже, чем Михаэле, но в конце концов оба укажут тебе на дверь.
Потом, уже под конец беседы, он выдал, по слухам, какую-то сумму Яну и отправил его в Словакию.
Разговор с отцом привел Яна в полное замешательство, но вы без труда сообразите, что, покинув Прагу, он направился прямехонько к нам.
Михаэлу меж тем тревожили сходные соображения, однако мысли ее были неопределеннее. Они рассеивались, обходя стороной суть дела и корень беспокойства.
Любовные чувства кристаллизуются и отшлифовываются с невероятной быстротой. Не успели вы оглянуться, не успели вздохнуть, в голове вашей не пронеслась еще ни одна мысль о поцелуях — а вы уже пойманы. В один прекрасный час, в миг, когда вы, быть может, просто смотрите на кончики ваших пальцев или от скуки складываете уголок скатерти, — нахлынет на вас вдруг волна смятенного счастья.
Знакомо ли вам желание, раскаляющееся все жарче и жарче и устремленное к одному-единствениому человеку? Или то пресловутое смущение, от которого у вас вспыхивают уши? Это — начало любви! Быть может, вы были одни в ту минуту и стояли у окна, глядя в сад и постукивая пальцами по стеклу. Быть может, под деревьями прошел садовник, быть может, именно в эту минуту он поднял с травы зеленую ящерицу, а вы вдруг затрепетали за ее участь; быть может, случилось что-нибудь другое, но в каком-то повороте головы таился глубокий смысл. В такие минуты судьба пишет на вашем лбу: ЯН, МИХАЭЛА, СЮЗАНН или АЛЕКСЕЙ.
Молодой Льгота подоспел как раз вовремя. Барышня Михаэла не задавала себе праздных вопросов: люблю? не люблю? — это выяснится само собой. Яна она ждала с радостью. Ждала, готовая к любви, и, как говорится, объятия ее были раскрыты.
Когда лошади Льготы остановились под окнами, я играл в шахматы с Сюзанн. Михаэла была моим советником, за спиной француженки стоял князь Алексей. Моя прекрасная противница держала в пальчиках ладью. Я виде л, что пропал: эта ладья сломает мне шею. Чтоб избегнуть проигрыша, я встал так порывисто и так удачно, что все фигуры смело начисто.
— Шулер несчастный! — закричал князь Алексей, обвиняя меня в преднамеренности.
Я оправдывался очень громко, но в самый разгар спора Сюзанн услышала шум колес и крикнула, что приехал пан Льгота. Я был спасен. Князь Алексей и дамы бросились к окну, оттуда — на балкон. Из экипажа выходил Ян.
Падал легкий снежок (дело было в середине января), и на перилах налип снеговой карниз. Михаэла собрала ладонью снег и слепила снежок. Прелестной была картина, когда она стояла так, подняв руку для броска. Ветер шевелил ее волосы и приподнимал над ее плечами воротник. Ян Льгота стоял внизу, подпяв к нам изумленные глаза.
Мы встретили молодого человека самым сердечным образом.
— А я вас ждала! — сказала Михаэла и едва не бросилась ему на шею.
Представьте теперь эти два лица: одно — сияющее любовью, счастьем, ожиданием; другое — замкнутое, озирающееся на окружающих; другое — испуганное, полное опасений, как бы не запутаться в силках.
Ян удерживал слова, которые так и рвались у него с языка, и ничего не сказал, если не считать того, что он поздоровался и передал приветы, никому не интересные и к тому же вымышленные. До сих пор вижу, как, пока он говорил, все замедленнее становились движения Михаэлы. До сих пор не выходит у меня из ума улыбка, гаснущая на ее лице, и слышу я ответы ее, с каждой минутой все более тихие и запоздалые.
Я всей душой жалел Михаэлу. Князь, желая помочь Яну, заметил, что тот нынче не в своей тарелке.
— Дайте ему чаю, — сказал полковник, — он устал. Но Ян вежливо отказался. Он выглядел как семь тощих лет — и он спросил пана Стокласу.
— Я его позову, — сказала Михаэла, найдя наконец предлог удалиться. И она бежала, а плечи ее вздрагивали, словно от плача.