Я разделял настроение барышни, и весь тот день мне было не по себе. Меня угнетала атмосфера любовного томления, однако я охотно примирился с такой участью, ибо она давала мне возможность чувствовать себя юношей, в груди которого грохочет любовь. К тому же это приблизило меня к Михаэле, и мадемуазель Сюзанн не могла не заметить моей грусти и серьезности. Я полагал, что эти мои качества француженка отвергнет не так легко, как бессодержательные комплименты.
Хозяин, который понятия не имел о том, что творится с Михаэлой и Яном, уговорил молодых людей прокатиться под вечер.
Когда закладывали лошадей, я находился в библиотеке. Открыв окно, я окликнул пана Яна и спросил, куда они едут. Он ответил, что они прокатятся до заповедника и вернутся по аллее. Я рад был это услышать и попросил их подождать меня. Не мог я упустить такой случай — ведь возле саней топталась и Сюзанн.
«Ну, Бернард, — сказал я себе, — пробил твой час!»
Помимо мысли, которая разъяснится позже и которая нашептала мне навязать Сюзанн свое общество, у меня было еще намерение заглянуть к лесничему Рихтере и выпросить у него какого-нибудь зайчишку, чтобы в ответ на письмо об Элишке с ее писарем послать дорогой моей сестрице гостинца. Лесничий жил у самого заповедника, и я был доволен, что одним ударом убью двух зайцев.
Набросив шубу, я поспешил вниз. На пороге прихожей мне встретились хозяин с доктором Пустиной, занятые разговором, который явно касался покупки Отрады. Из того, что я успел уловить, явствовало, что пришли дурные вести.
— Сударь, — говорил наш повелитель, — если спор затянется, я потеряю интерес к его результатам.
— Почему? — спросил адвокат.
— Потому что за это время я успею лишиться всего своего имущества.
Я не мог задерживаться, чтобы выслушать все до конца, но все-таки мне стало ясно, что Пустина теряет у нас почву под ногами.
Сани, в которых нам предстояло ехать, были довольно тесны. Барышня Михаэла и Сюзанн могли еще усесться удобно, а нам с паном Яном места уже не хватало.
— Знаете что, — обратился я к Сюзанн, — уступите свое место пану Льготе (ибо не годится двум дамам кататься по лесу без провожатых), а я, с вашего согласия, велю заложить для нас с вами сани герцога Марцела, где место для кучера — сзади.
Сюзанн кивнула.
Так, укрывшись медвежьей полостью, мы вскоре уселись с ней рядышком. Лошади резво выбежали из ворот, и мы покатили через деревню Ястребиную к заповеднику.
Постепенно смеркалось, ветер свистел в ушах. В уши нам свистел ветер, а свист ветра, как известно, напоминает все возможные песенки и все баллады, сколько их есть и было на свете.
Я повернулся к Сюзанн с каким-то вопросом и увидел ее такой прекрасной, что можно было потерять рассудок. Глаза ее широко раскрылись, волосы развевались. Бег лошадей удваивал силу ветра, и от этого личико ее раскалилось, как золотая роза под молоточком ювелира. Все это доставляло мне больше сладости и любовной муки, чем можно было вынести. Я жестоко волновался, ощущая на себе теплое дыхание, вырывающееся из полуоткрытых губок моей прекрасной спутницы. Она улыбалась — тогда я собрался с духом и обнял ее за талию. И тут, совершенно случайно, пришли мне на ум строки безумца давних лет, Рембо:
По очертаньям лотоса рисуют на гравюрах ангелов, полных пафоса, к первому причастию девушек.
Мадемуазель улыбнулась. Положила ладонь на мою руку и ответила следующей строфой. Гром и молния! — могу сказать, что я затрепетал с головы до ног. Могу сказать, что прикосновение ее пальцев ввергло меня прямиком в пекло. Радость, захлестнувшая меня, была столь жгуча, столь мощна, столь пожирающа, что скорее походила на испуг. Я перестал дышать, ошеломленный глубоким блаженством, обступившим нас подобно крутящейся стене смерча. Я не нашел ничего лучшего, чем сжать талию мадемуазель. Если б только за спиной не было кучера! Если б не оскорблял моего обоняния запах его овчины и смешивающийся с ним пар от лошадей! Ах, еще и сейчас, много лет спустя, я чувствовал бы то место на старой моей голове, которое прикоснулось бы к щечке этой брюнетки. Еще и сейчас жгло бы мой висок это прикосновение! Но я не мог сделать ничего, кроме того, что сделал. Не мог ее поцеловать. И в этом горе, в этом счастье я сжимал в кулаке угол медвежьей полости. Мадемуазель смолкла, а я жадно глотал воздух.
Лишь немного погодя я отдал себе отчет, что едем мы уже по заповеднику. Передние сани замедлили ход, и оставалось совсем немного, чтобы мы поравнялись с ними. Михаэла махала нам рукой, и ее кучер, так плохо понимавший мои намерения, придержал лошадей. Не успел я оглянуться, как наши лошади уже скакали легким галопом совсем рядом с санями Михаэлы. Я посмотрел на барышню, и показалось мне, что я вижу вторую Сюзанн. Показалось мне, что я как бы в зеркале вижу зрачки Сюзанн, ее улыбку — и наконец ее же безрассудную и великолепную готовность любить.