— Последняя ставка, — произнес он наконец, поправляя поленья кочергой, — последняя ставка, помнится мне, лежит в ящике карточного столика.
Услышав это, я невольно сделал движение в сторону, указанную князем. Могу сказать, что сердце мое забилось живее. Я почувствовал страх, и мне подумалось, что киязь безумен, отваживаясь на такой риск.
«Как же так? — говорил я себе. — Один карман у тебя пуст, а из другого все высыпалось (ты только что признался в этом) — и вот ты хочешь убедить нас, что забыл взять деньги? Неужели не понимаешь, глупец, что все обнаружится? Неужели рассчитываешь, что ящик не откроют? А тогда что — прикинешься дурачком? Или собираешься утопить кого-нибудь из бедняков, прислуживающих за столом?»
— Спера! — произнес князь отрывисто, как полковник, разговаривающий с ротмистром. — Спера, пересчитай-ка деньги!
Я подумал, что князь требует, чтобы я выложил свои собственные, и мысленно охнул, ибо был без гроша. Я был во власти этого человека! Ах, командовать бедняком позволено кому угодно — и я снова готов был подчиниться воле этого сумасброда.
Я поднялся очень медленно и, чтобы выиграть время, заговорил. Сказал же я примерно следующее:
— Ваша милость, если вы настолько рассеянны, что забыли свои деньги, то легко могли ошибиться и в отношении места, где они лежат. Быть может, они валяются бог весть где!
Тут я многозначительно посмотрел на князя, но он, казалось, не обратил на мой взгляд никакого внимания. Вид у него был самый беззаботный. Насколько я успел оглядеть остальных, я увидел, что Михаэла и Сюзанн разделяют его уверенность. Зато доктор и пан Ян усмехались, как бы желая сказать: так-то, мои милые, всякому свой черед! Попалась пташка…
Я подошел к карточному столику и, став так, чтобы заслонить своим телом ящик, выдвинул его. Едва я это сделал — в глазах у меня потемнело. Клянусь всеми чертями! Ящик был набит до отказа! Серебро, сотенные бумажки, геллеры — все в куче. Одни купюры измяты, другие нет, одни истрепаны, как ветошка, другие совершенно новенькие… Я отпрянул, словно наступил на змею, и в крайнем изумлении брякнул:
— Господи, ваша милость, что, если б все это у вас украли?
Тут барышня Михаэла засмеялась — и кто знает, не смеялась ли она скорее над Яном, чем надо мной.
СЮЗАНН
Человек, совершенный во всем, человек, в котором вы не сыщете ни единого недостатка и который заслуживает уважения и любви, бывает обычно до крайности неинтересен. Добропорядочность, справедливость мысли и чистота сглаживают своим рубанком всякий зазор, всякий бугорок в душе — и в итоге творение их выходит гладким, соразмерным и правильным до того, что только плечами пожмешь.
Можете вы любить подобного человека?
Нет. Ваш дух покоен. Под всеобщее одобрение вы соглашаетесь отдать ему пальму первенства — и в вас не дрогнет ни единая жилка (разве что вы почувствуете настоятельную потребность написать на поверхности такого вот мрамора какую-нибудь непристойность).
И, напротив, что же вас волнует?
Напряженность, спор и — близость падения. Один-единственный намек на красоту, проблескивающий из-под груды ошибок и промахов. Та минута, когда можно говорить «да» и «нет» одновременно, когда можно и верить, и отрицать. Та минута, когда вас до мозга костей пронизывает страх, что вы будете разбиты, но когда вы говорите: «И все-таки!» И все-таки передо мной — человек высокой души. И Ěce-таки я вижу, что князь Алексей достоин любви.
Мадемуазель Сюзанн и Михаэла, право же, очутились в самой гуще перепалки, всякого рода суждений и сплетен. Подавляющее большинство решило, что князь — мошенник, но именно слушая такие утверждения, обе молодые дамы находили причины любить. Михаэла еще не решилась. Тени бродили в ее голове. Тень полковника и тень пана Яна. Эти тени не имели ни реального имени, ни плоти, ни голоса, который бил бы по нервам. То были всего лишь призраки — без крови, без тела, которое можно было бы обнять, без губ, которые твердили бы: «Приди! Приди ко мне, и вот сейчас, не мешкая, отдайся любви!»