Ну-ну, — вставил я, — никто не ест кашу, пока ее не остудят, но — ждать, чтоб остыл обед?! Не слишком ли это, ваша милость? Или вы держали пари на целый стол? Ей-богу, нам пора в столовую!
Мой хозяин взял князя под руку, и мы все вышли, рассыпаясь во всевозможных похвалах победителю. Носились мы с ним, как с писаной торбой.
За дверью библиотеки мы застигли половину Отрады; среди слуг стояли Китти и Марцел, и наша маленькая барышня, заняв позицию, показывала им, что выделывал князь; подражая ему, она поразила в грудь старую Веронику метелкой из перьев, крича:
— Внимание, сударь, держите ваше оружие!
Щечки Китти пылали, и была она так прелестна, что все, кто ее видел, могли бы сойти с ума. Лакеи и горничные так и ловили каждое ее слово, но, завидев нас, опрометью бросились наутек.
Пока князь и пан Ян переодевались, мы, то есть мой хозяин, Михаэла, Сюзанн, Эллен и я, разговаривали о чудачествах князя.
Мне кажется, — обратилась Михаэла к адвокату, — что вы допустили нечто неуместное, и я прошу вас извиниться перед князем.
Хорошо, — ответил доктор Пустина, — если вы так считаете, я готов это сделать, но, по-моему, князь правильно понимает шутки. Он любит этот спорт, точно так же, как и мы. Нужно ли удивляться тому, что пан Ян, встретив столь искусного фехтовальщика, захотел научиться кое-чему и попросил поупражняться с ним четверть часика?
Так-то оно так, — возразил управляющий, — а как же треуголка? И парик времен пудреных голов? И ваши крики, пан Спера, о бароне Мюнхгаузене?
Ей-богу, я с этим не имею ничего общего, — сказал адвокат. — Если не ошибаюсь, то от начала и до конца это ваша идея, пан Спера.
Вот вы как! А кто бегал в поисках парика? И кто раздобыл треуголку? И чья была картонка? Не вы ли все это делали? И картонка — не ваша ли?
Слушая эту перепалку, Сюзанн смеялась, и лишь присутствие хозяина удерживало ее от того, чтобы выразить радость прыжками через стулья.
Вскоре вошел князь. В руке он держал головной убор барона Мюнхгаузена.
Зачем это вы?.. — спросил я.
Затем, — ответил он, — чтобы довести до конца вашу затею. Неужели вы думаете, что я испорчу столь превосходную шутку?
Шутку? — подхватила Михаэла. — Во всем этом я вижу одно только дурачество.
Ну вот, — сказал я, испугавшись, как бы не разгневался князь, — почему вы, барышня, смотрите на меня?
Но тут заговорил управляющий.
— Сударь, — сказал он, — боюсь, что пан Спера и наши молодые друзья зашли в своей шутке слишком далеко и, может быть, в их затее было что-то, что могло вас задеть. Я сожалею об этом и прошу у вас за них извинения.
К этому — довольно неохотно — присоединился и адвокат, и казалось, все окончится мирно.
— Э, — ответил князь, — я могу лишь сказать, что все это пришлось мне как нельзя более кстати. Я слыхал, что физические упражнения весьма полезны перед едой, а что касается шляпы, то я оставлю ее у себя.
С этими словами он надел на голову треуголку и продолжал:
— Шляпа эта отменно согревает голову и дает тень… Предполагаю, что это прекрасный инкубатор для самых разнообразных мыслей. Зачем же мне от него отказываться? С этой шляпой, вернее, из-под нее, я могу изрекать прекрасную чепуху и подстегивать свой дух так, как мне хочется, никого при этом не обидев, ибо слова мои в таком случае никто не будет класть на чашу весов. Поверьте, друзья, в этой шляпе отлично обедается! Видели вы кардинальскую шапочку? И вам известно, что такое судейский берет? Так вот, я нахожу, что в моем головном уборе таятся сходные преимущества, и я не сниму его даже за бутылку вина. И даже за целый винный погреб, ибо такого рода дурачества лучше вашего превосходного бургундского.
А я бросила бы эту шляпу в огонь, — заявила Михаэла. — Зачем, князь, вы вечно выставляете себя в неверном свете? Скажите, бога ради, почему вы с самого начала не действовали рапирой как следует?
Почему? Да вы о чем спрашиваете? На какой вопрос мне отвечать? Разве вы меня не видели? Не стояли рядом? И разве я не старался изо всех сил и в первый раз, и в другой? Виноват ли я, что пан Ян столь искусный фехтовальщик? Неужели вы полагаете, что я способен сам себя так опозорить и так небрежно сжимать эфес, чтобы какое-нибудь ничтожество, какой-нибудь папенькин сынок, неловкий к тому же, выбил у меня шпагу из рук? Никогда! К счастью, пан Ян — человек совершенно иного сорта и прекрасно обучен этому искусству.
Отлично, — сказал на это мой хозяин, — вижу, вы не питаете к нему вражды, и я этому от души рад. Ибо досаднее всего мне было бы, если б один из вас чувствовал себя задетым поведением другого.