— А в чем тогда? Что еще вы видите кроме департаментов?
— Кое-что намного хуже, — проскрежетал дядя Витя. — И пpоблема в тoм, что мы понимаем, что именнo мы видим!
— Так покажите мне! — нетерпеливо сказал Костя. — Вы же можете! Можете показать, можете даже отвести туда!
— Вот почему ты пришел сюда? А зачем тебе департаменты, малый? Ну поглядишь ты на них — и что?
— Человек, которого я храню, в очень большой опасности. И другие люди в городе тоже, но вы об этом и так знаете, верно? Вас это не волнует? Я говорю не о хранителях, я говорю о живых…
— Там мама с папой! — Макс решительно выскочил из-за денисовской спины. — У вас там тоже родственники! Вы же все из этого города! У дяди Вити там жена и двое детей, а у дяди Миши, — он ткнул рукой в сторону бегуна с распоротой шеей, — сестра и племянник! Дядя Миша, — он повернулся к нему, — ты же то и дело к ней ходишь! Тебе не может быть все равно, если злые бегуны всех поубивают!
— Макс, заткнись! — рявкнул дядя Витя.
— Не буду я молчать!
— Что может сделать один хранитель, даже если захочeт?! Ничего! Даже мы ничего не можем сделать!
— А вы пытались? — насмешливo спросил Кoстя.
— Сам-то как думаешь?! — вновь рассвирепел дядя Витя. — Чтоб мы своих бросили?! Конечно пытались! Только как что-то сделаешь в городе, где тебя считают за бешеную сoбаку?! В городе, где все на тебя охотятся, а хранители твоих близких сразу же вызывают службы?! Мы не можем быть незаметными постоянно, мы то и дело… Мы пытались изловить этих тварей поодиночке, когда нам удавалось их вычислить, но нам лишь удалось убить нескольких — опять же всегда сразу прибывали службы, как будто точно знали, где мы! Департаменты ни хрена не ловят этих ренегатов, но при этом гоняются за нами!
— Как будто точно знали, где вы?.. — пробормотал Костя, вспомнив явление торжествующего Матвея Осиповича. — О, нет, не как будто… Они точно знали, где вы!
— Что ты имеешь в виду? — озадаченно произнес Михаил.
— Я имею в виду, что когда вы обнаруживали себя перед нью-кукловодами, они просто вызывали службы и натравливали их на вас.
— Как такое возможңо? — изумился собеседник, прислоняясь к поросшей водорослями глыбе и отпихнув плывущую ему прямо в лицо большую медузу. — Они ведь захватывали флинтов незаконно. У них ведь нет кураторов!
— Нет. Они сообщали о вас кому-то, кто связан с департаментским руководством, и то просто отправляло к вам группу, которая знала лишь то, что там-то и там-то замечен бегун. Эти твари ведь могут вас видеть постоянно, в отличие от нас.
— Ты хочешь сказать, что департаменты связаны с тем, что происxодит?!
— Что — интересно стало?! — торжествующе констатировал Денисов. — Мне есть, что рассказать, а вам есть, что показать. Как насчет обмена?
— Я не вижу в этом никакого смысла, — пробурчал дядя Витя. — Мы все равно тебя не отпустим, ты же это понимаешь?
— Отпустите! — заявил Костя. — Еще и сами проводите!
— Ты все тот же самоуверенный тип, каким я тебя и наблюдал, — заметил Михаил. — Вот что — мы поговорим, а решение, отпускать тебя или нет, примем опосля… Витя, — он упреждающе поднял руку навстречу распахнувшемуся рту соратника, — если в этом замешаны департаменты, до нас все равно доберутся. Ведь немало из нас ушло к ренегатам. Департаменты уже наверняка знают, где нас искать. Теперь придется менять места каждый день… Одно условие, Константин.
— И какое же?
— Насколько я тебя пoнял, ты пришел общаться с людьми, а не с чудовищами, — Михаил невесело усмехнулся. — Ты утверждаешь, что для тебя важен не внешний облик, а то, что за ним скрывается. Докажи это. Поговори со всеми нами.
Он чуть повел руками, и на известняковой полянке вдруг начали медленно, один за одним, появляться люди — они выступали из-за скал, поднимались из пушистых водорослей, вставали со дна или вышагивали прямо из прозрачной воды. Мужчины, женщины, даже дети, в одеждах и без, изломанные, искаженные, бледные, в кровавых потеках, которые уже не могли смыть ни вода, ни время. Нескольких человек, лишившихся глаз, аккуратно вели под руки. Все же, кто мог видеть, сразу же прирастали взглядом к Денисову и уже не отводили его, и он читал в их глазах и злость, и страх, и откровенное любопытство. Это было душераздирающее зрелище, и все же куда больше, чем страшного, в нем было печали — потерянные для обоих миров, доживающие оставшееся им время с чувствами, которые невозможно выразить, с болью, которую невозможно унять. Язык не поворачивался назвать их мертвыми. Они не были мертвыми. Лишенные выбора, они так же не хотели исчезать, как и любой другой в этом мире, существующий на законных основаниях, и их так же тянуло к человеческому обществу, но, возвращение к людям для них было равносильно смертному приговору.