Выжать из него информацию, во что бы то ни стало выжать, но потом обязательно убить.
Убить и списать.
Уж чему-чему, а списывать людишек здесь его научили.
Умер от сердечного приступа.
Поскользнулся, упал с лестницы…
— Слушай, Цугаринов, я тебе даю гарантии, расскажешь все про то, кого, когда и зачем вы со Старцевым послали к Ходжахмету, я тебя отпущу… Оставлю в живых, будешь жить. Ты слышишь меня? Жить тебя оставлю!
Цугаринов сидел и улыбался.
А струйка крови уже запеклась и из красной стала почти черной.
Данилов молча кивнул помощникам.
Те снова приблизились к Цугаринову и продолжили свои квалифицированные манипуляции, от которых тот задергался, засучил по полу ногами, замычал, завыл, а потом оглушительно заорал.
Данилов не стал выходить из камеры, хотя ему было крайне неприятно наблюдать все это, как два его человека, одетых в синие рабочие халаты, уродуют Цугаринову ногти, заставляя того извиваться в кресле и оглашать гулкие своды камеры нечеловеческими криками. Данилов остался, потому что он не хотел пропустить тот момент слабости воли Цугаринова, на который он теперь надеялся.
— Что? Будешь говорить, сука? Скажешь, сволочь? — приговаривал старший из этих двоих…
Данилов закурил.
Дома он не курил — жена не разрешала…
А здесь вот курил — от нервов.
— Скажи, гад! Скажи, облегчи страдания! — советовал старший.
Сигарета дрожала в руках Данилова.
«После всего прикажу этих двоих ликвидировать», — подумал Данилов.
Он вдруг с содроганием представил себе, как эти же двое примутся загонять свои иголки ему, Данилову, под его холеные наманикюренные ноготки…
Б-р-р-р-р-р-р-р!
А за их спиной будет стоять Старцев и будет уговаривать его, Данилова, покаяться, зачем он убил Цугаринова…
Нет, теперь назад возврата уже нет.
Надо дожимать этого Цугаринова, чтобы все сказал.
Кого и куда послал Старцев?
А уже на совете ставки он, Данилов, предъявит Старцеву обвинение и в преступном бездействии — почему не стреляли ракетами по логову врага? — и в преступных переговорах с террористом Ходжахметом… Надо только выбить у Цугаринова признание — кого они послали к Ходжахмету?
Данилов четко представил себе, как они с верными ему генералами Долговым и Гречковским прямо в зале заседаний арестуют Старцева.
Данилов выступит с обвинениями, а сидящие рядом с командующим генералы встанут и арестуют его… И тут же в коридоре расстреляют.
А Данилов как первый зам командующего автоматически станет ВРИО…
— Что? Будешь говорить, сука? Скажешь, сволочь? — твердил старший в синем халате. — Говори, гад, не молчи, заработай себе жизнь!
Но Цугаринов молчал.
Данилов, брезгливо поморщась, сделал своим людям знак, и те, расступясь, открыли взору Данилова измученное болью лицо его жертвы.
— Зря продлеваешь свои страдания, Цугаринов, — как можно спокойнее начал Данилов. — Мы же можем тебя здесь неделями и месяцами мучить, поддерживая в тебе жизнь, ты же знаешь наши методы, мы же тебя болью с ума можем свести, зря продлеваешь свои страдания. И ради чего? Там же ничего нет! (Он снова показал пальцем на потолок.) И никакого ответа там ни перед кем у тебя не будет. А значит, и награды за твое упорство, которое ты наивно принимаешь за верность, тоже не будет… Сознайся. Сознайся, и я тут же прикажу тебя отправить в отдаленный лагерь общего режима, с поддельным уголовным делом, где ты спокойненько посидишь годочка два, поправишь здоровье, а потом начнешь новую жизнь… А?
Но Цугаринов молчал.
Катюша молчала.
Она думала о том, что может случиться, если Саша вдруг, и правда, погиб где-то там, на Москве, среди всех этих пертурбаций катаклизма…
Почему он не успел к ней туда, на дачу?
Почему позволил этим чертенятам схватить ее? Схватить, затащить в грязный вагон, как рабыню, продать на аукционе, заставив ее, беременную, ходить перед этими жирными свиньями — ходить на каблуках, вызывая у них похоть и перверсивные мечтания.
Катюша молчала.
Вот и Лида теперь советует выйти замуж за Ходжахмета.
Даже Лида — Лида, у которой на ее глазах убили мужа. Любимого мужа, а саму — изнасиловали… И потом заставляли показывать шпагаты и растяжки перед этими жирными ублюдками, перед этими извращенцами… Так даже и Лида, и та сдалась, считая, что удел женщины — это подчиняться условиям жизни, подчиняться судьбе и приспосабливаться, подчиняясь победителю, насильнику. Удел женщины — не быть Зоей Космодемьянской, не жертвовать собой ради химер верности, а спасать свою жизнь и жизнь своих детей, отдаваясь победителю. Даже Лида — и та теперь вот советует выходить за Ходжахмета.