— Луговой, распишись! — остановила меня, уже было рванувшего к выходу, Амирова. Едва я наклонился над столом, как она прошипела мне прямо в ухо: «Ты что наговорил профессору, наглец?»
— Всё в рамках, Сапфира Султановна! Честное комсомольское. Всего лишь научный социологический спор. И только, — для убедительности я пожал плечами и состроил удивлённую мину.
— Да? — недоверчиво переспросила Шахерезада деканата лечебного факультета, скосив взгляд на сидевшую рядом заведующую кафедрой.
— Сапфирочка, всё нормально. Ну, поспорили мужчины? Эка невидаль? Ничего страшного, иди Гаврюша, иди дорогой. Эстернат тебе зачли. Приказ завтра ректор подпишет, и на этом всё.
— Благодарю. Очень признателен за заботу и понимание, — на полном серьёзе поблагодарил я Стефанию Генриховну, на самом деле за то, что не стала делать из мухи слона.
На улице было ещё светло, и ноги сами понесли меня к африканцу, так вовремя сосватавшему мне нового работодателя. Тем более что и общежитие находилось всего-то в паре шагов.
После экзамена оставался неприятный осадок. И чего я так вызверился на профессора? Он же вполне искренне, как и многие вокруг, охреневает от творящейся ереси. Тут некстати вспомнилось, что он, ещё довольно крепкий старик, уйдёт из жизни тихо и незаметно то ли в 94-м, то ли в 95-м году. Не выдержит, видимо, душа развала не только союза, но и дела всей жизни. На душе ещё больше заскребли кошки. Мда-а-а… а сколько их таких историй ещё будет? И не сочтёшь.
Да ещё я тут со своим пафосным выпендрёжем послезнания! Но ведь не железный же, в конце концов? Ай, ладно, проехали! Будем объективны: нет у меня полной уверенности в идентичности этой временной линии с основной. Нет, вот хоть режь!
Сдаётся мне, впереди будет ещё немало поводов огорчить по поводу и без оного обитателей этой реальности. И не только по социально-политическим мотивам. Такова уж неприглядная часть доли вынужденного попаданца. И чем больше я буду вмешиваться, тем больше будет пострадавших. Кушайте, господин Луговой, заваренную кашку, не обляпайтесь!
Орлинду оказался на месте и встретил меня неожиданно жаркими объятиями, похлопывая по плечам и спине своими крепкими ладонями.
— Хай, виджана! Молодец, что зашёл. Садись. Кушать хочешь?
— Да я бы от твоего кофе не отказался, амиго.
Глава 12
От хлебосольного коммуниста с чёрного континента было не так-то легко отделаться. Пришлось, чтобы не обижать искренне радовавшегося моему приходу Орлинду, разделить с ним не совсем привычную трапезу. Вы пробовали когда-нибудь жаренную «сельдь иваси» из большой железной банки? С разваренной картошкой, луком? И подозрительным душком? Нет?
Запивать это всё предполагалось французским грушевым кальвадосом! Хорошо хоть напиток был щедро разбавлен льдом и апельсиновой цедрой в стеклянном кувшине. Не люблю приторного пойла.
Несмотря на изначально кажущееся отсутствие гармонии между выпивкой и закуской, трапеза вышла по-настоящему выдающейся.
— Чего робеешь, виджана? Налетай! — Орлинду сунул мне в руку алюминиевую вилку и пододвинул блюдо с обжаренной сельдью поближе.
Я всё не решался и сторожко принюхивался к необычному запаху, исходившему от рыбы.
— Не переживай, Люговой. К жареным сардинам я пристрастился в своё время в Осаке. Япошки их очень уважают! То, что вы называете «иваси», в стране Заходящего Солнца зовётся «ма-иваси» — тихоокеанская сардина. У вас в СССР в больших банках сельдь сохраняют с пряностями, так что приходится её вымачивать какое-то время, ну и при жарке терпеть не совсем приятный запах. Но вкус бесподобный. Пробуй, виджана!
Я всё же решился — и не смог остановиться, пока не смолотил две внушительные рыбины с картошкой.
— Чин-чин, виджана! — Орлинду разлил коктейль в широкие двухсотграммовые хрустальные стаканы. Выпили. Я оценил терпковато-сладковатый цитрусовый букет. А какой холодный! Аж зубы заломило. И снова заработал вилкой.
— Потчуешь по-королевски, господин ди Оливера, — наконец выдохнул я, утолив первый голод и с удовольствием выцедив стакан коктейля. Лёд захрустел на зубах. Приятное тепло разлилось внутри, слегка затуманив мысли.