Когда около полудня Янку, как обычно, явился повидаться с хозяином, двери перед ним открывались неохотно, почтительности в приветствиях было меньше, потому как каждый лакей и горничная и без всякой подсказки видели совершенное Урматеку злодеяние настолько ясно, что и барон его не мог простить, И все по характеру своему и разумению припоминали страшные кары, постигавшие слуг.
Янку уже с порога все это почувствовал, и так ему захотелось обругать всех разом и надавать пощечин, но он сдержался, готовясь к встрече с бароном. Уверенным шагом подошел он к комнате, где его обычно принимали. Из-за тяжелой бархатной занавеси, загораживающей проем за дверью, слышалось монотонное бормотанье, словно кто-то читал вслух или учил наизусть стихи. Когда Урматеку отодвинул занавес, барон замолчал и прикрыл ладонью наполовину исписанный лист бумаги. Его глаза, по-прежнему добрые и ясные, искали что-то на столе, перебегая с предмета на предмет. Слабым, прерывистым голосом он ответил на приветствие управляющего. И Урматеку тут же приступил к рассказу злосчастной истории со стариком, но только того, что было ему доподлинно известно. А что было до этого и почему Дородан явился к нему, этого он не знал! Барон Барбу слушал его, опустив глаза, и время от времени вздыхал. Наконец он сказал:
— Все это так! Но почему он все-таки пришел к тебе, Янку?
И пристально посмотрел на своего поверенного в делах, который вынес этот вопрошающий взгляд, хотя не отвести глаза стоило ему больших усилий. В эту секунда барон был сильнее Янку. Урматеку почувствовал, что ему во что бы то ни стало нужно разорвать кольцо сомкнувшихся вокруг него подозрений. Пытаясь оградить себя от этой опасной, поднимающейся против него силы, он отступил в сторону и, не попросив разрешения, закурил сигару. Затянувшись несколько раз, он успокоился. И, вытащив из-под стула Фантоке, взял его на руки и спросил проникновенным голосом, словно собирался начать длинный рассказ:
— Как бы вы, ваша милость, — убили собаку, если бы потребовалось ее убить?
Барон в полном недоумении взглянул на него. Урматеку, щекоча собачке шею, продолжал:
— Я свою застрелил. Застрелил, потому что хотел рассчитаться за то несчастье, какое навлекла она на наши головы!
Урматеку стоял, глядя куда-то в пустоту, словно перед глазами его застыла эта ужасная картина.
— Как? Ты убил свою собаку? — спросил барон, — И у тебя хватило на это сил?
— Да, ваша милость!
— Представляю, что ты пережил! — Голос хозяина изменился, стал мягким, сочувствующим.
Услышав его, Урматеку понял, что победил. И поспешно принялся рассказывать все в подробностях. Он нарисовал ужасную сцену возвращения, рассказал, как жена его бросилась помогать Дородану, описал ту боль, которая охватила его, чувство ответственности перед людьми и тяжкие размышления, прежде чем он принял решение. Он рассказал про любовь, которую он питал к Боеру, не забыв вплести в этот рассказ и упоминание о том, что собака была подарком барона. Не забыл он поговорить и о том, какую радость доставляют ему домашние животные, о верности и преданности собак и о том, что все эти чувства внушили ему доброта и пример самого барона. Потом голос его задрожал, он добрался до кульминации: за гибель Дородана собака должна расплатиться! Куконул Барбу содрогнулся. А Урматеку видел себя уже с ружьем в руках, звал Боеру и спускался с ним в подвал.
— Собака словно предчувствовала конец, — повествовал Янку. — Металась, скулила. Ей было страшно, и она пыталась спрятаться. Ее нужно было ловить, словно она была лесной дичью. Я чувствовал, если это не совершится сейчас, силы меня покинут. Наконец я загнал ее между бочками. Поняв, что я задумал плохое, она попыталась защищаться: оскалила зубы и приготовилась к прыжку. Вот тогда я и представил себе бедного Дородана, как он упал, а его рвут и рвут эти клыки. Без сожаления и без боли, будто торопясь на помощь несчастному человеку, я шагнул вперед и выстрелил. Окровавленный Боеру ткнулся мордой в землю!