Янку остановился и почти что рявкнул:
— Завтра тебе отдать?
Иванчиу растерялся. Неповоротливый ум его заподозрил какой-то подвох. И едва слышно он пробормотал:
— Завтра не надо, только в срок…
Урматеку, не говоря ни слова, повернулся к нему спиной, что не помешало Иванчиу через два дня вновь, как обычно, явиться к нему на обед.
Перед воротами кладбища стояла коляска домницы Наталии, которая хотя и не приехала сама, но прислала цветы. Только Янку помог барону сесть в нее и сам уже поставил ногу на подножку, как что-то бросилось на него и чуть не сшибло с ног. Это был Боеру. Голодный, грязный, он был в восторге, что наконец нашел хозяина, растрогав и барона и Янку своей тяжеловесной радостью. Янку, однако, похолодел, а барон, спрятав поскорее за пазуху дрожавшего Фантоке и поглаживая его, неопределенно улыбался и сказал своему спутнику:
— Видно, Янку, и про то, и про это наплел ты мне всяких небылиц! — и указал ему место рядом с собой.
Урматеку подумал, не будь предполагаемым мертвецом собака, при всей доброте старика барона так легко бы ему не отделаться.
Боеру свернулся у их ног, и коляска покатила под цоканье копыт черных рысаков, оставляя позади себя последний день пребывания на земле терзавшегося волнениями и исполненного веры Иоакима Дородана.
XI
Одним из бесчисленных крестников Урматеку и кукоаны Мицы был Манолаке Тыркэ. Женив его и кое-чему научив, Янку определил Манолаке в писари. Был он худой, маленький и на вид куда старше своих лет. Никто другой не сумел бы так быстро испачкать свой костюм и рубашку, как Манолаке, к полному отчаянию своей жены, Лизаветы, которая знала, что и в воскресенье, если одеть его по-праздничному, манжеты на рукавах у него будут черными, грудь рубашки в пятнах, а сам он ни дать ни взять будто побывал в выгребной яме. Однако человеком Тыркэ был трудолюбивым, а по характеру молчун. Дни напролет, не проронив ни слова, мог он терпеливо снимать копию за копией, кривя в улыбке уголок рта и прерывая работу лишь изредка, чтобы помахать в воздухе правой рукой, пошевелить пальцами и подуть на них. Это был единственный жест, на который он отваживался, и, сам того не замечая, махал рукой и дома, и за столом, и в гостях, где целый вечер сидел неподвижно в уголке, словно жук, сложив руки на впалом животе и опустив бороду на грудь.
Тыркэ слушался Янку, но на свой манер: все, что ни говорил ему управляющий, он делал, но не спеша и безо всякого рвения, и это не нравилось Урматеку. Ему казалось, что в молчаливости, с какой Тыркэ делает свое дело, кроется сомнение и недоверие. В свое время Тыркэ и Лефтерикэ были большими приятелями, и в них обоих Урматеку чувствовал эту едва ощутимую недоверчивость. В крупных делах он его никогда не испытывал, но для пущей в нем уверенности крестный отец имел от крестника несколько мелких векселей и предполагаемую признательность.
Как-то в субботу, после полудня, Янку вызвал к себе Манолаке Тыркэ. Долго пришлось тому просидеть в ожидании в столовой. Здесь он вел разговоры с женщинами, здесь его угощала кукоана Мица: принесла ему ножку холодной курицы, брынзы, яблок, поставила даже бутылку красного вина и угостила сигаретами. Тыркэ все принимал спокойно, ел, пил, курил, отвечал на вопросы и выслушивал советы кукоаны Мицы с набитым ртом, вытягивая между тарелок правую руку и шевеля пальцами, словно цепко за что-то хватаясь и говоря: «Целую руку, крестный, так я сделал или не так!»
Как только он замолкал, в уголке рта его тут же появлялась ухмылка. Только к вечеру Янку наконец позвал его к себе в кабинет.
— А ну давай посмотрим, Манолаке, как мы обставим продажу, ведь за этим я тебя и вызвал! Давай доставай все данные!
Тыркэ пошарил по карманам сюртука и извлек кусок грязной бумажки, исписанной карандашом.
— Что это такое? — спросил Урматеку.
— Данные, крестный! — отвечал простодушно Тыркэ.
— Это? Вместо того, чтобы принести мне папку с делом, ты суешь мне этот обрывок?!
— Дело не разрешается.
— Что не разрешается?
— Не разрешается выносить из архива.
— Даже ради меня?
— Даже ради вас.
— Дурак, вот ты кто! — выругался растерявшийся Урматеку.
Тыркэ, привыкший к крепким выражениям своего крестного отца, пожал плечами, словно хотел сказать: «Ну и что?», и замолчал. В ожидании, не произойдет ли чего-нибудь еще, он выковыривал языком застрявшее у него в гнилом зубе семечко от яблока, и всерьез занялся им. Сперва покатал во рту, потом раскусил. Во рту стало горько и душисто. Тыркэ это понравилось. Он разжевал семечко и улыбнулся. Урматеку, не желая терять времени даром, решил все-таки поработать. Он знал, что срок выплаты приближается, и знал, что Иванчиу больше не пожелает ждать. Он считал, что дело с фабрикой уже достаточно запуталось, что старому барону все это уже надоело, да и сам он хотел бы видеть конец пути, на который вступил давным-давно. Поэтому он решил тщательно проверить все цифры, чтобы Тыркэ чего-нибудь не напутал.