— Сколько погонов земли числится там, Манолаке? — спросил Янку. — Все сосчитал, до вершка?
— Одна тысяча пятьсот пахотной земли…
— Хорошо! Бери бумагу и пиши: восемьсот погонов.
— А почему? — переспросил Тыркэ с непонимающим видом.
— Потом узнаешь! Помалкивай и пиши! — цыкнул на него Янку.
Писарь согнул дугою правую руку над головой, пошевелил пальцами, потом взял ручку и записал то, что было ему сказано.
— Про выгоны что там говорится?
— Четыреста погонов!
— Хорошо. Пиши луга, а сколько погонов — не пиши. Пруды есть?
— Есть.
— Пропускай пруды. А что с именьем?
— Сам дом уже старый, а все надворные постройки совсем новые.
— Тогда оставь только дом, а постройки опусти. Ну, вроде бы все! Не так ли? Ну-ка, покажи.
Урматеку взял записи и перечитал их еще раз. Потом, довольный, бросил бумажку на Стол.
— Вот это и есть настоящее поместье Бэлэшоень, Манолаке, которое заложено за четыреста тысяч лей. Деньги не шуточные, парень! Такую вот опись ты мне и составь. Для этого я тебя и вызывал!
Видно было, что Манолаке смутился, что он хочет что-то сказать, но не решается. Он закашлялся и, вытянув правую руку, шевелил пальцами. Урматеку долго смотрел на него, словно пытаясь понять, о чем бы это он может думать. Тыркэ наконец прошептал:
— А как же осмотр, крестный? Осмотр имения на месте расположения.
— Какой еще осмотр? Место расположения — здесь и есть, чудак-человек! — решительно проговорил Урматеку.
Но Тыркэ не поверил. Заметив это, Урматеку раздражился:
— Ну, что еще? Чего тебе надо? Чем недоволен?
На это Тыркэ, с трудом шевеля губами, но очень решительно ответил:
— Не чистое это дело, крестный!
— Что, что? Что ты сказал? — заорал Урматеку. — Почитай за счастье, что ты мой крестник, да к тому же дурак, а то бы я тебя выплюнул, не жуя!
Но не знать, что подозрение Тыркэ всего в двух шагах от истины, Янку не мог, поэтому он изменил тон и спросил почти что с участием:
— Ну, чего же тут нечистого?
— Не сходится закладная с тем, что на месте расположения. Там больше!
Урматеку громко и натужно расхохотался.
— Будь ты неладен, Манолаке! — насмешливо воскликнул он. — Вот сейчас это дело самое что ни на есть чистое! Такое оно и есть, это поместье, и ничуть не больше! Тогда, в закладной, увеличили его, и были на то причины. Это там размеры неверные. А по закладной, ты что, в доле состоишь? Или составлял ее? Нет! Закладная уже дело прошлое, раз деньги по ней получены. А теперь все, что ты напишешь, будет по правде, как оно есть на земле. Уж если я этого не знаю, то кто тогда знает? Все имущество боярина я как свои пять пальцев знаю!
Манолаке все вроде понимал и все-таки не понимал. Урматеку почувствовал это и продолжал:
— Да пойми же, наконец! Барону Барбу нужны были деньги. А я у него доверенное лицо. И вот, чтобы ростовщик дал побольше денег (Тыркэ знать не знал, что четверть денег, выданных под залог, принадлежали Янку, только шли они под чужим именем), я и увеличил имение. А ростовщик — он что, будет ездить да смотреть? Он и не смотрел, дал деньги, и все. А это означает, что он полностью согласен с тем, что написано. Делал я это для барской пользы, а потому нечистого тут быть не может. Никто внакладе не остался. Понял? А теперь, раз ты тут замешался и все бумаги проходят через твои руки, я и хочу, чтобы все было оформлено честь по чести, недаром же ты мой крестник, и я тебя люблю!
До чего часто случайно брошенное слово звучит куда больше, чем обдуманное.
Манолаке Тыркэ еще никто и никогда не говорил, что любит его. Даже его собственная жена. А тут он вдруг почувствовал, как что-то шевельнулось у него в груди, ощутил, что ему следует радоваться, но не знал, как радоваться и, собственно говоря, чему. Но после того, как на какой-то миг душа его всколыхнулась, он понял, что теперь, когда его любят, жить можно в покое и безмятежности, потому что тот, кто любит тебя (вот хоть как сейчас с ним), говорит с тобой откровенно, без утайки, чтобы уладить все твои трудности. И эта нежданно выпавшая на его долю любовь дала ему то, чего у него не было никогда в жизни — надежное пристанище возле человека более умного и, самое главное, более снисходительного, чем даже жена.