Ждал барон Барбу, сидя в своей опочивальне вместе с Урматеку, которого вызвал с самого утра. Не будь фельетонов и карикатур в либеральных газетах, а потом предложения со стороны либерального банка, старому барону и в голову бы не пришло вовлекать в политическую жизнь Урматеку. Ничего, кроме презрения и гадливости ко всей этой политической возне, барон не испытывал, но в нем взыграл дух противоречия. До этого он никогда и не думал ни о чем подобном — ни он, ни тем более его управляющий, который был сверх меры счастлив удачной торговой сделкой. Но в бароне Барбу было что-то и от капризной женщины, и от ребенка! Непосредственность, с какой он восторгался или негодовал, воспринималась его противниками либо как слабость, либо как некомпетентность. Постоянные попреки доверенным лицом его раздражили, и он заявил: «Ах, вам доверенное лицо понадобилось? Ну так будет вам доверенное лицо!» — и решил ввести Урматеку в политические сферы. «По существу, конечно, — думал про себя барон, — и по происхождению и по наклонностям Янку ближе к либералам, чем к консерваторам! Не случайно он их умаслил с фабрикой. Не случайно через него они передали свое предложение. Все это ясно с первого взгляда. Но все-таки люди вроде Урматеку нужны для укрепления партии, и, по правде говоря, таких, как он, в партии уже немало».
Это утро поставило Янку перед великим искушением. Из всего, что он повидал и испытал, политика могла оказаться для него опасной игрой, с которой лучше было бы ему накрепко не связываться.
С тех пор, как он служил барону Барбу, в его жизнь впервые вторгался водоворот политики (министерские посты барона обычно никак его не касались), и Урматеку дал себе слово все рассмотреть вблизи, познакомиться с разными людьми, по возможности устроить свои дела, а главное — усвоить разные обычаи, школы для которых нигде не имеется, но они, однако, и благородны и необходимы в жизни.
И вот, готовясь вместе со старым бароном к грядущему величию, Урматеку, хоть и был человеком с немалым житейским опытом, весьма рассудительным и многого достигшим, позавидовал наградам барона. А барон, как всякий, кто имеет награды, с удовольствием рассказывал о них, отвечая на расспросы Янку о пышном наборе подвешенных к муаровым лентам разной ширины, отливающим то пурпуром, то небесной голубизной, звезд, крестов и медалей из золота и серебра с цветными перегородчатыми эмалями и начертанными на них памятными изречениями королей. Все это были ордена, разные по величине и достоинству, выданные за услуги и за особые заслуги разными государями разных государств, и все они, отдаляя барона от Урматеку, как бы знаменовали тот путь, в конце которого находился первый и делал первые шаги — второй. Не имеющий ни одной награды Урматеку с завистью осознавал разницу между орденом и кольцом из слоновой кости, сдернутым с галстука Дородана, которое тот хотел унести с собой в могилу. Барон, окидывая взором панораму своих былых заслуг, хоть и не испытывал уже живой радости, зато ощущал гордость исторической значимостью каждой звезды или креста. И это придавало некую торжественность ожиданию величавого мига присяги, в могущество которой барон свято верил.
Сидя в одном жилете, барон Барбу оглядывал фрак, висевший на спинке стула. Перебирая свои ордена, он читал о них лекцию Урматеку. С левой стороны фрак был увешан румынскими, австрийскими, русскими и даже французскими и итальянскими орденами и медалями. На разноцветных скрещивающихся лентах висели золотые, серебряные и бронзовые кресты и звезды, сияя на черном сукне. Лента Большого креста с короной и голубая лента Креста командора, обвившая белоснежный стоячий воротник крахмальной манишки с двумя бриллиантовыми пуговками делали барона, несмотря на всю его тщедушность, настоящим вельможей, предназначенным самой судьбой носить эти пышные орденские ленты, хотя и выглядевшие несколько легкомысленно в сочетании с жилетом и рукавами рубашки.
— Значит, ты все понял, Янку! — пояснял барон. — От креста кавалера третьей степени (смотри вот сюда!) все ордена по рангам располагаются снизу вверх до Большого креста! Вот он, можешь взглянуть! — И барон Барбу постучал пальцем по пластрону, указывая на широкую ленту, наискось, от плеча до бедра, пересекающую накрахмаленную грудь.