Янку все понимал и был бы не прочь украсить всем этим и свою грудь. В разложенных вокруг коробочках, продолговатых и квадратных, отделанных внутри бархатом, оставалось еще немало орденов всяческих рангов, которые не умещались на бароне Барбу. Будь он вдвое крупней, и тогда бы все они не поместились. Урматеку так и подмывало прикрепить какой-нибудь орден к своему сюртуку и посмотреться в зеркало. Он уже брал в руки орден, но каждый раз останавливался, ловя себя на том, до чего же его соблазняют эти украшения. Случись все это раньше, Янку мог бы и не удержаться. Раньше он и впрямь верил, что человек, обладающий титулом, деньгами и к тому же еще и наградами, удостоен ими по заслугам, сам будучи по всем статьям незаурядным и необыкновенным. Он мог бы поверить, что человек этот с честью выдержит все житейские испытания. Ему представлялось бы, что рядом с таким человеком постоянно находится кто-то невидимый, готовый подтвердить любому и каждому: «Да, он достоин, достоин!» Раньше ордена были для него олицетворением доблестных поступков и смелости. Нравились они ему и теперь. Ему было чрезвычайно приятно рассматривать и касаться их, держать в руках, но он знал, что они вовсе не доказывают наличия тех качеств, которые должны были бы олицетворять. Так, зная много лет барона, каким он его только не видел: умирающим от ревности и нуждающимся в поддержке, беспомощным в делах и теряющим богатство, высокомерным и чувствующим себя виноватым из-за какой-то глупой бабенки, любящим старого управляющего Дородана и боящимся его защитить от нового. И, несмотря на все это, у барона был целый сундук орденов, так что и повесить их все разом было невозможно! Янку тоже хотелось бы получить награду, но он всячески окорачивал себя, стараясь не выдать своих желаний, хотя про себя и думал, что он более достоин этих наград, чем барон. Барону же мысль о соответствии и несоответствии и в голову не приходила. У него были ордена, и он показывал их, как мог показывать коллекцию перстней или булавок для галстука, полагая, что не каждый умеет их носить и знает, что они означают.
Долго тянулся этот осенний день. Рано опустился туман, и наступили сумерки. Томительным было ожидание. Обедали вдвоем. Отправляясь к столу, барон Барбу надел фрак, потому что в столовой было прохладно.
Теперь он был готов предстать перед королем. Во время этого печального обеда Урматеку, размягчившись при виде сияющих орденов, испытывал гораздо больше почтения к своему хозяину, чем обычно.
После обеда начали приходить политические друзья барона. Явился будущий министр государственных имуществ, будущий голова столицы и префект полиции. Потом пришли несколько депутатов и сенаторов. Большая гостиная наполнилась людьми. Зажгли свечи в старинных серебряных подсвечниках, расставленных вдоль длинного стола из розового мрамора на ножках черного дерева. Качающиеся тени оживили лица и руки предков барона, застывших на портретах в черных длинных кафтанах. Много курили, громко разговаривали, отпускали шуточки в адрес оппозиции и тех, кто не вошел в правительство. Принимая поздравления, барон Барбу заботливо знакомил Янку со всеми вновь прибывшими. Много раз пришлось повторять барону:
— Мой друг Пачуря: будущий депутат! — или: — Мой приятель Стинге, будущий сенатор! — и: — Мой добрый друг и давний сотрудник Янку Урматеку!
Одни обращались к Янку: «Господин Урматеку!» Другие, кто был уже с ним знаком и раньше, восклицали: «Как дела, Янку?» Первые говорили: «Очень приятно! Надеюсь видеться с вами как можно чаще!» Вторые шумно радовались: «Сто лет тебя не видел! Все такой же цветущий и здоровый!»
Поначалу Янку отвечал каждому пространно, выражая свое почтение, уважение и радость. Однако он вскоре заметил, что это не нужно, как не нужно крепко и долго пожимать руку. Если он слишком долго задерживал руку вновь прибывшего, то тут же чувствовал, как пальцы, проявляя нетерпение, стараются вырваться. Даже дружеские чувства и вежливость не должны быть чрезмерными. Говорить и делать все следует быстро, чтобы не показаться ни назойливым, ни неуклюжим! Только поздоровавшись с несколькими гостями, Янку понял и усвоил эту истину. Гости, поздоровавшись с Янку, проходили дальше и, разбившись на кучки по уголкам гостиной, принимались обмениваться мнениями о нем. Говорили о том, что знали сами или слышали, вспоминали мимолетные встречи в суде или министерских канцеляриях, пытаясь придать им какую-то особую значимость. Искоса поглядывая на Янку Урматеку, каждый старался создать себе о нем мнение и запомнить получше, чтобы не пропустить без внимания при новой встрече. Все почувствовали: на этот раз главным, что принесет с собой пребывание барона на министерском посту, будет Янку Урматеку.