К концу вечера явился курьер с приглашением новому министру юстиции срочно прибыть во дворец, где собираются все члены кабинета для принятия присяги. Барон Барбу пожал руки всем своим гостям и, накинув шубу на плечи, сел в карету. Уселся он в самый дальний угол, куда не достигал желтый свет высоких фонарей. И вдруг просто и непосредственно, как ребенок (так говорил он всегда, когда неожиданно приходила ему в голову приятная мысль), он предложил:
— А что, Янку, если и ты поедешь со мной? Одному мне очень неуютно. Там подождешь меня, я долго не задержусь!
Обрадованный Урматеку быстро сел в карету, оставив всех будущих депутатов и сенаторов на ступеньках крыльца, расположившихся так, словно они собирались фотографироваться.
Ехать было недалеко. Сквозь влажную мглу и хлопья снега были видны большие, ярко освещенные окна тронного зала. Часовые у ворот заглядывали в кареты. Остановилась и их карета, и кучер домницы Наталии (потому что это был ее экипаж) с гордостью произнес:
— Барон Барбу, министр юстиции!
Карету пропустили.
Когда они остановились у дворцового подъезда, лакей с длинной бородой, в белых чулках и голубой ливрее с галунами распахнул дверцы кареты. Барон сбросил с плеч шубу и, желая подшутить и заодно посмотреть, как чувствует себя Янку в столь необычной для него обстановке, спросил:
— Ну что, Янку? Хочешь, сделаю тебя префектом?
И деловой человек, видя своего хозяина насквозь, весело, но, может быть, чересчур поспешно, чтобы промедлением не создать впечатления колебания и слабости, ответил:
— Чем префектом, лучше с префектами, ваше сиятельство!
Урматеку был откровенен и, возможно, впервые горд и дерзок в полную меру своего характера. Барон откинулся, пристально взглянул на него и пробормотал:
— Ты умен, Янку! Этим-то ты мне и нравишься. Ну подожди меня!
Барон вышел из кареты, и она поехала дальше, в глубину двора, встав в ряд с другими экипажами.
Такого Янку не ожидал. В течение всего этого дня он чувствовал благорасположение и дружеское отношение барона, но вместе с тем и легкое подтрунивание. Барон представил его своим лучшим друзьям, на зависть всем взял с собой во дворец, и вот на тебе — оставил ждать вместе с кучером на дворе, и то, что это дворцовый двор, ничего не меняло. Что и говорить, Янку был тут новичком и этого мира совсем не знал. Барон вел его, и Янку покорно шел. Пока он не совершил глупости, так что смеяться у него за спиной не из-за чего. Напротив, все поглядывали на него с некоторой опаской, как на нового фаворита барона. Тогда почему барон так поступил с ним? Потому что он был новичком и его нужно было еще учить? Или потому что барон не надеялся его когда-нибудь обтесать? Или потому что, занимаясь делами барона и отстаивая его интересы, он набрал слишком большую силу и теперь барон безо всякого урона для себя ставил его на место?
Янку вдруг вспомнил Лефтерикэ, Тыркэ, Тудорикэ. В висках у него застучало. Он почувствовал, что его место среди «энтих», что он такой же, как все они, и барон вправе был над ним издеваться. Янку сжался в тесной карете, как от удара. Не хватало воздуха. Он открыл окно. У него на коленях заворчал разбуженный Фантоке, завернутый в шотландский плед. Разве так воображал себе все это Урматеку? Он предполагал, что его как секретаря оставят ждать в приемной, представят чиновникам, и он будет со всеми знакомиться, пожимать направо и налево руки, улыбаться и говорить. И вот что получилось! Утешался он только тем, что никто из будущих депутатов, оставшихся на крыльце, никогда не узнает, что с ним было.
Когда выкликнули карету министра юстиции, Урматеку, совсем подавленный, жался в своем углу. Барон сел, и карета медленно поехала сквозь толпу, собравшуюся на дворцовой площади. Министров приветствовали их сторонники. Ехать можно было только шагом. Немного погодя барон спросил:
— Что же ты не поздравляешь меня, Янку? Я-то думал, что ты будешь первым!
— Желаю здравствовать, ваше сиятельство! Всяческих вам благ! — проговорил Янку упавшим голосом.
Только сейчас новоиспеченный министр заметил, что его друг расстроен. Равнодушный, ненаблюдательный, барон не обратил внимания, насколько чувствительней стал самолюбивый Урматеку, сделавшись помещиком. Он и предположить не мог, что в этом давным-давно ставшем для него домашним человеке могут происходить какие-то перемены, что он может сделаться иным, нежели был в молодости, служа мелким чиновником в архиве. Теперь старый барон почувствовал свою ошибку. Говорить на эту тему было бы для него унизительно, поэтому, помолчав, он сказал совсем о другом: