— Да уж не любовное! Скорее такие разлюбив говорят, — отозвалась Пэуна.
— Меня, что ли, разлюбив? — поспешил спросить Янку.
— Да нет, чужого дядю! Ведь с той поры, как мы встретились, я только и делала, что любовников меняла.
Слова Пэуны прозвучали мрачно и горько.
Янку заподозрил, что Пэуна не желает ему сказать что-то очень важное, а что — он не мог угадать. От этого подозрения ему сделалось как-то нехорошо и беспокойно. Но горечь, которой не таила женщина, была ему приятна и придала уверенности. И, желая успокоиться окончательно, он принялся хвастаться своими успехами у женщин:
— Ну-ну! Много таких, как эта мадемуазель, у меня перебывало! Теперь ее черед — такое уж наше мужское дело! — гордо говорил Урматеку, пряча за хвастливыми словами ту искреннюю нежность, какую будила в нем одна только мысль о мадемуазель Элен.
— Ах она бедняжка! А ведь и молодая и красивая! — с сочувствием произнесла Пэуна и замолчала, выжидая.
Янку не понял, на что намекает Пэуна, и, не зная, что ой ответить, тоже молчал. Молчание нарушила Пэуна:
— Противный ты и грубый, но это бы еще ничего! Да я-то тебя как никто знаю! Ведь ты и по другой части только бахвалишься!
Как девчонка-проказница, Пэуна показала ему язык и бросилась взбивать перины и подушки, поднимая густую пыль, шумной суетой избывая и злость и горечь! Смутная печаль охватила Янку. Он вдруг ощутил, что лучшая половина жизни уже миновала. Выходит, что вскоре он вообще лишится всех радостей в жизни. И узнает он это именно теперь, когда все бы отдал, лишь бы быть с мадемуазель Элен, такой соблазнительной, такой желанной. Нет, не может того быть. Неужто Пэуна права и его уже и мужчиной считать невозможно? Значит, она обманывала его, лгала бесстыдно, когда он спрашивал, хорошо ли ей с ним, а она, целуя его, отвечала, что только с ним и познала настоящий вкус любви. Сидя верхом на стуле и положив руки на спинку, удрученный Урматеку склонил голову и молчал. Пэуна, выместив зло на подушках, немного утихомирилась. Осторожно приблизившись к Янку, она на цыпочках обошла вокруг него, словно желая посмотреть, как он справился с нанесенным ему болезненным ударом. И так же легко, мелкими шажками отойдя подальше, усмехнувшись, проговорила:
— Так-то, дорогой. А уж каким сердцеедом ты передо мной выставлялся! Ну и что? Сам теперь не знаешь, чего можешь еще, а чего нет. Уже когда меня соблазнял, староват ты был. Катушка-то не зря тебя бросила ради молодого барина! Плохо ей было с тобой, ни в чем никакой уверенности, и на денежки ты скуп, вот она тебе рога и наставила! А теперь ты хочешь выставить меня вон? За то только, что я, слабая баба, все от тебя терпела? А подумать не хочешь, что из-за собственного позора меня гонишь?!
Янку показалось, что Пэуна разрядила в него многозарядный пистолет. Слова ее еще звучали у него в ушах. Он втянул в плечи голову и, схвативши стул, швырнул в Пэуну. Та едва успела отскочить. С оглушительным грохотом стул врезался в стену. Янку вне себя от ярости заревел:
— Вон!
Несколько мгновений Пэуна колебалась — бежать ей или не бежать. Ей как-то не верилось, что Янку всерьез рассвирепел. Но тот кинулся к ней, схватил и, обезумев, как голодный набрасывается на хлеб, а страждущий на воду, ничего не видя, принялся ее колотить. По глазам, по макушке, по затылку. Он бил ее по голове, задыхаясь от ярости, приговаривая одно и то же:
— Вон отсюда, потаскуха. Вон! Сука!
Борясь, они сломали стол, разбросали стулья. Очередной удар Урматеку не попал в цель. Янку с такой силой треснул по стене, что вывихнул себе палец. Боль его образумила, он остановился. Пэуна вылетела в соседнюю комнату и грохнулась на пол. Она заскулила, как собака, потом в голос завыла. Захлебываясь слезами, глотая слова, как заика, она сыпала отборными проклятиями и ругательствами.
Ее отчаянный вой и взвизги то затихали, то вновь набирали силу. Она рвала на себе волосы и готова была сокрушить все вокруг, царапала стены, кусала собственные руки. Проклятья ее были ужасны. На заплетающихся, как у пьяной, ногах дошла она до двери и, взявшись за ручку, будто опамятовалась. Она жаждала мести во что бы то ни стало. И вновь запричитала во весь голос, так чтобы слышал Янку:
— Уйду! Уйду! Пусть меня съедят волки! От меня так легко не отвертишься, как от бедного Дородана! Подлец!
Распахнув дверь, Пэуна шагнула в темноту навстречу метели. Ветер свистал под стрехой, час был поздний, весь двор уже спал, даже сторожевые собаки, свернувшись калачиком и уткнув носы в теплую шерсть, ничего не чувствовали из-за мороза, ничего не слышали из-за ветра. Пэуна едва брела по глубокому снегу. По натуре боязливая, сейчас она ничего не боялась. Рассудок ее словно затуманился, тело было ко всему безучастно. Ей хотелось гибели, смерти, и она шла ей навстречу. С трудом выйдя за ворота, она побрела куда глаза глядят. Дороги она не искала, а если бы и искала, все равно не нашла. Шла она наугад, и ей хотелось одного — умереть.