Тишина, наставшая в старом, пустом доме, испугала Янку. Не слыша больше воплей Пэуны, он встревожился. Ощущение беды, несчастья росло и обступало его со всех сторон. Выбежав в соседнюю комнату, он увидел, как ветер заносит в распахнутую дверь снег. Урматеку слышал страшные угрозы женщины, имя Дородана, и ему стало не по себе. Он стоял на пороге, вглядываясь в темноту сквозь снежные вихри. Несколько раз он крикнул: «Пэуна! Пэуна!» И ему показалось, что ветер загнал это имя обратно в глотку и оно душит его. Вокруг никого, некого позвать на помощь, и где-то тут, неподалеку, замерзает Пэуна! Наконец, он сообразил пойти в контору. Разбудив старосту, приказал запрячь в сани лошадь и отправить на поиски Пэуны.
Далеко уйти она не могла.
Примерно через полчаса, пока Янку мучился страхом и угрызениями совести, крестьяне с двумя фонарями, облепленными снегом, подгоняя окриками и кнутом лошадь, двинулись на поиски. Сани исчезли в темноте, и для Урматеку потянулось мучительное ожидание.
Когда Пэуну привезли — а нашли ее совсем неподалеку от поместья, — она побелела от холода. Глаза были полузакрыты, зубы выбивали мелкую дробь. Ее уложили в жарко натопленной комнате, растерли ракией и влили стакан цуйки в рот. Пока женщина дрожала под кучей перин и мягких ковров, староста не очень смело, но с любопытством спросил:
— Что же случилось? Убежать хотела? А почему?
Янку почувствовал, что новые слухи и наветы готовы расползтись во все стороны, умаляя его престиж и власть хозяина.
Чуть замешкавшись, он ответил:
— Мальчишка у нее, несмышленыш, в Бухаресте остался, едва оторвали от него. А тут опять затосковала! Я уж и так и этак ее уговаривал, а она словно ума решилась. Такое, брат, дело!
Староста недоверчиво хмыкнул.
— А мы слыхали, как она какого-то Дородана поминала, вас и наказание божие! Конечно, когда человек спятит, чего только не наболтает, — добавил староста, испугавшись, что наговорил лишнего.
Янку покраснел. Оставшись наедине с Пэуной, он дождался, когда она перестанет дрожать под перинами, и, не раздеваясь, улегся спать в столовой.
На следующий день на рассвете, даже не заглянув к Пэуне, Янку приказал запрячь лошадей в возок и поехал в город. Снег все валил. Сугробы намело в человеческий рост, так что едва-едва можно было проехать. Поля, покрытые свежим белым снегом, холодный воздух, бесшумная езда под звяканье бубенцов успокоили Урматеку. К полудню он был уже в Бухаресте. Мрачный, вошел в кабинет и приказал подать чаю. Кукоана Мица, как всегда молча, хлопотала по дому. Что-то напряженное, сложное чувствовалось между мужем и женой, и словами это выразить было совсем не просто. Перетирая в кабинете безделушки и по старой памяти отставляя их подальше от Янку, кукоана Мица просто, словно речь шла о сахаре или чае, сказала:
— Мадемуазель Элен ушла от нас… вчера вечером! Она сказала, что давно уже подыскала себе хорошее место в провинции!
Урматеку, помешивавший в стакане чай, окаменел, злобно глядя на жену. Кукоана Мица сделала вид, что ничего не заметила, и продолжала перетирать мелкие вещицы. Вдруг Янку ухватился за край бархатной скатерти, дернул ее, и все, что было на столе, с грохотом раскатилось по комнате. Кукоана Мица кинула на мужа пристальный взгляд, на лице ее было написано страдание и отвращение. Потом она наклонилась и принялась собирать осколки, вытирать разлившийся чай.
— Стыдись, Янку! Пожилой человек, дочь на выданье! — упрекнула она, сдерживая гнев.
Мица вышла. Янку казалось, что его преследует дурной сон. Уехав из деревни от Пэуны, он думал, что избавился от него. Оказалось — нет. Обе женщины, словно сговорившись, дружно ополчились против мадемуазель Элен. Конечно, Янку и мадемуазель слишком уж подходили друг к другу, чтобы это могло не броситься в глаза. Но неужто он и впрямь так постарел, что женщинам приятно говорить ему об этом? Но ведь кукоана Мица мстит ему за обман, а Пэуна за то, что он собирался ее обмануть. Подумав об этом, Урматеку немного повеселел.
«Значит, они от меня еще не отворачиваются! Значит, они еще любят меня! — думал он. — Я знаю, что мне делать. Я им еще покажу, чего стоит Янку!»
Утешая сам себя, Янку Урматеку никак не мог смириться с мыслью, что ему когда-нибудь придется оставить свои привычки повесы и жуира. Неожиданно ему вспомнилась жалконькая Паулина Цехи, которая никогда ему не нравилась.