При расставании Ликуряну настоятельно приглашал Панайота к себе, а тот обещал не забыть приглашения. И не забыл. Теперь почти ни одного ужина не обходилось без него. Уже поутру протрезвевший Потамиани понял, что он не понравился Буби. Вечером он пытался вызвать Буби на разговор, но, не преуспев в этом, за ликером нагло объявил:
— А баронет-то меня не переваривает!
Буби промолчал и на этот раз. Как видно, эту природную деликатность Панайот принял за слабость. И хотя молодой барон умолял своих друзей не приглашать его так часто (Журубица заявила, что Панайот ей нравится, а к политическим делам старого барона она никакого отношения не имеет), газетчик, пользуясь тем, что у Ликуряну двери для него всегда открыты, являлся без всякого приглашения. Мало-помалу он так освоился в его доме, что стал позволять себе куда больше, чем может позволить гость. Как-то вечером Журубица пожаловалась, что устала: Буби взял ее с собой на могилу Дородана, и они задержались на кладбище. Потамиани принялся рассуждать о покойниках и о вере. Сам он не верил ни во что и издевался над загробной жизнью. С легкостью и бойкостью газетчика, развивая свои теории на доступном для Журубицы и Ликуряну уровне, он постарался выставить Буби в смешном виде. Начал он с того, что противопоставил мешок гнилья, каким становится человек после смерти, тщеславию человеческой личности, полагающей, что она обладает бессмертной душой, в то время как все остальные животные, чувствующие как люди, питающиеся и размножающиеся как люди, не имеют подобных претензий или скрывают их, не устраивают кладбищ и не воздвигают памятников. Он рассуждал о смехотворности религии, когда люди преклоняются перед крашеными и золочеными досками и никак не могут повторить старинных чудес, в то время как любой человек, пропустив через воду электрический ток, может получить водород и кислород, а потом снова — воду. Он рассказывал о яростных и бесплодных спорах, какие велись в Византии по поводу того, какого пола ангелы. Все это вперемешку вылетало из широкой глотки Панайота, который каждый аргумент подкреплял солидным глотком вина и вопросом: «Разве не так?» Речь Панайота сопровождалась комическими ужимками и торжественными жестами, копирующими баронета. Гунэ и Журубица хохотали. С живым интересом выслушали они доказательства отсутствия души у животных. Ничего подобного им даже в голову не приходило и потому так развеселило их. Они хлопали в ладоши, смеялись до колик, в конце концов принялись кричать:
— Браво, Панайот! Ты его прикончил!
Тут Буби не выдержал. Искривив презрительно губы, он спокойно и пристально посмотрел на Панайота Потамиани и проговорил раздельно и многозначительно:
— Как-то раз в свойственной тебе манере ты заявил, что я тебя не перевариваю! Ты прав!
Буби встал и вышел из-за стола. На какое-то мгновенье все застыли, не зная, что будет дальше. Вдруг газетчик расхохотался и бросился вслед за Буби.
— Ну, полно, полно, — стал он уговаривать Буби, хватая за руку. — Весьма возможно, что ты неправильно меня понял. Разве в этом обществе не мы с тобой единственные серьезные люди: ты — метафизик, я — позитивист! Остальные — болото! — Панайот пренебрежительно кивнул в сторону Журубицы и Гунэ.
Буби высвободил свою руку и отряхнул рукав, которого касался Панайот. Начиная с этого вечера Потамиани больше не называл Буби баронетом, а чтобы повеселить Гунэ и Журубицу, прохаживался только насчет женщин, избирателей и рогоносцев.
Был серый январский денек. В доме около Белой церкви уже зажигались высокие лампы с розовыми шелковыми абажурами; там, как всегда, готовился пышный ужин, для которого Буби закупил множество всякой всячины. Кроме ближайших друзей, был приглашен прокурор Ханджиу, ждали и непременного Панайота.
Суровая зима принесла с собой в Бухарест тишину, набросив на город волшебное покрывало. Тяжелые деревья стояли неподвижно, боясь потерять с ветвей пуховую оторочку. Дома украсились белыми шапками, дорогу можно было угадать лишь по убегающему вдаль следу саней. Тишина стояла такая, что каждый звук раздавался гулко и разносился далеко. Время от времени слышался звон бубенцов, предвещавших появление запряженных в легкие санки лошадей, покрытых попонами с кистями до земли. Лошадиные ноздри были окружены инеем, а от самих разгоряченных лошадей валил пар. Деревянные калитки вычерчивали в сугробах полукруг, а раскрасневшиеся пешеходы, опуская ногу в глубокий и мягкий снег, нащупывали под ним опору понадежнее. Валил снег, тихий обильный, бесконечный, будто чьи-то руки ласкали и успокаивали город…