Но кроме этого мира — мира родного города с излюбленными улицами и переулками, вмещавшего всю его жизнь целиком, был у Урматеку и другой, домашний мирок с немногочисленными вещицами, которые он ценил. В столовой, например, это были развешанные по стенам старинные фаянсовые тарелки с рыбами, куропатками и ланями, в гостиной — вазы для цветов и дубовые угольные этажерки с фарфоровыми вставочками, на которых были изображены немецкие готические башни. К таким вещам принадлежали и оловянные кружки с крышками, неисправные часы, поддерживаемые двумя мраморными конями, турецкий столик черного дерева, инкрустированный слоновой костью. Все это были подарки старого барона или вещи, обреченные на выброс, которые Урматеку подобрал, чтобы зря не пропадали. Из тех, кто жил или бывал в доме Урматеку, никто этих вещей даже не замечал, потому как не умел их ценить. Жизнь дома, да и самого Урматеку, по сути дела, в этих вещах не нуждалась. По-настоящему его вещами, его настоящей собственностью была в первую очередь одежда, потом деньги, в особенности золотые монеты, часы и кольцо. Пределом мечтании Янку была трость с серебряным набалдашником и монограммой, плетка-четыреххвостка и гитара, из которой он умел извлекать один-единственный аккорд. В своей привязанности к немногому в этом набитом всяческими вещами доме Янку сходился со своей женой и дочерью, которые банкам с маринадами и соленьями отдавали души и забот куда больше, чем рюмкам и коврам. Всех их привлекала жизнь деятельная, непосредственная, приносящая радость сегодня. Потому-то у них в доме и находила себе приют всякого рода живность. Вдоль застекленной галереи висели клетки с перепелами, щеглами и чечетками, по двору расхаживала всевозможная домашняя птица — вплоть до польских уток и хохлатых кур. Словом, это было царство пернатых, но еще и собак и кошек. Но Урматеку в своих тайных помыслах мечтал о расширении двора. Его заветнейшим желанием была конюшня для еще одной пары лошадей, отсутствие которой заставляло его жестоко страдать.