— Ведь так лучше, не правда ли, барышня? Правильно, лучше! Ну и пей на здоровье.
Потом, словно желая обнять, он брал ее руку, забытую на столе, крепко стискивал и держал так некоторое время.
Паулина с ужасом ощущала впервые в жизни несказанное счастье. Свет, который отражается на лице любой женщины в подобные минуты, скрашивал даже ее некрасивое лицо. Урматеку чувствовал, что путь к ее сердцу открыт и он может им завладеть в любое время. На Катушку, наоборот, он лишь изредка бросал косые взгляды. А та решительно не желала замечать, что творится рядом с ней. У нее вдруг нашлось много такого, что непременно нужно было рассказать уткнувшемуся в тарелку Тудорикэ. Однако Янку не желал, чтобы она так легко от него ускользнула. Когда ему начинало казаться, что Журубица и на самом деле забыла про него, он затевал громкий разговор с Паулиной. Потом вдруг задавал вопрос, обращенный к Журубице, и брал ее за руку. Катушка вздрагивала, и, высвобождая руку, вопросительно глядела на него. Поскольку такая игра продолжалась довольно долго, Журубица вместе со стулом отодвинулась от Урматеку и устало склонилась на плечо мужа.
— Не сердись! Не сердись! — зашептал, приблизившись к ней, Урматеку так, чтобы никто больше не слышал.
За столом каждый вел себя как ему заблагорассудится. Мали и Мили, не переставая жевать, перемалывали события дня. Фриц с Ликэ Швайкертом пытались затянуть песню. Тудорикэ, насытившись, дремал, не понимая, чего хочет от него жена, а Иванчиу молча продолжал закусывать. Старый Лефтер наконец открыл рот. Высказав соболезнование по поводу смерти племянника и крестника и выпив стакан вина за упокой его души, он проговорил, обводя всех остекленевшим и мутным взглядом:
— Человек как яйцо! Упадет и разобьется! Вот так!
Все сидящие за столом устали и чувствовали себя неловко. Одни не хотели, другие не решались приступать к настоящей попойке. И Фриц стеснялся затянуть песню во весь голос. Даже Урматеку чувствовал себя не в своей тарелке. Непрерывное стрекотанье двух женщин, их всплескиванье руками вывели наконец его из себя. Не сознавая, что делает, он вдруг стукнул по столу кулаком так, что тарелки подскочили и вино выплеснулось из бокалов.
— Молчать! Не спать! — крикнул он.
Все вздрогнули. После минутного замешательства гости расхохотались. Цимбалист, ожидавший за ближайшим кустом подходящего момента, заиграл старинную песню. Тяжелая полная луна поднималась из-за дома. Листья и дорожки в саду при лунном свете казались белыми.
— Вина и музыкантов! — распорядился оживившийся Янку.
Фриц решил попробовать свой голос в полную силу. Музыканты, понимая, что теперь все и начнется, столпились вокруг него и, прислушиваясь к старинной немецкой песне про лес и про любовь, подыгрывали ему на слух.
— Браво, немец! — воскликнул Урматеку, радуясь, что лед тронулся. — Иди сюда, я тебя поцелую!
Двое мужчин, держа запотевшие от холодного вина полные бокалы, долго обнимались, как бы переходя к настоящему делу.
VIII
В доме домницы Наталии кофе обыкновенно подавали в маленькую гостиную. Оттуда через распахнутые настежь двери можно было видеть все комнаты одноэтажного дома, вытянувшегося в глубь сада. Первое, что удивляло в доме, так это ощущение, будто люди не ходят, а плавают. Благодаря разостланным повсюду толстым и мягким коврам в доме стояла такая тишина, что голоса слышались совершенно отчетливо, а если закрыть глаза, то казалось, будто звучат они независимо от людей. Так же отчетливо были слышны чириканье и переговоры разных птичек, сидевших в клетках.
В гостиной висели тяжелые плюшевые занавеси. Почти под каждым креслом с золочеными изогнутыми ножками, гармонировавшими с овальными рамами, из которых смотрели портреты, лежали шкуры. По углам стояли высокие хрупкие горки деревянные и бронзовые, еле державшиеся под тяжестью всевозможных безделушек, напоминающих хозяйке либо о ком-то, либо о чем-то. Огромный, никогда не закрывавшийся рояль, заваленный нотами, стоял у стены. Тут же находилась софа с грудой шелковых подушек. Видно было, что это любимое место для чтения, потому что рядом был столик, а на нем высокая лампа с абажуром в виде матового шара, отбрасывающего по вечерам круг молочного света. Осенью, когда входные двери были распахнуты, порывы ветра приносили к порогу гостиной сухие листья, а летом с софы были видны чайные розы, что росли у крыльца.