Новая горничная служила не за страх, а за совесть. И в доме на Подул Могошоайей, полном птиц, картин и цветов, куда приезжало множество всякого народа, где мысли щедрой хозяйки витали где угодно, только не вокруг хозяйства, не происходило ни одного движения, о котором бы доверенный человек барона не знал. В первую очередь стало известно, как ведет себя сам барон, что он говорит и, особенно, что обещает домнице. Обычно Пэуна не спешила со своими рассказами. К нему в дом без особых причин она заглядывала редко, больше чтобы показаться на глаза кукоане Мице. Но на этот раз бежала со всех ног, потому что накануне, прежде чем доложить, что экипаж подан, она выслушала все, что говорилось в гостиной. И теперь пересказывала второпях, глотая слова, придавая этим еще большее значение и вес тому известию, какое принесла с собой.
Вполне понятно, что для Янку это была важная новость. Но, слушая Пэуну, он решил, что ее торопливость весьма подозрительна. Женщиной она была умной. За несколько месяцев подслушивания научилась не только запоминать слова, но и истолковывать их. А это Янку уже не нравилось, особенно когда создавалась такая серьезная ситуация, как теперь. Что касается своих давних подозрений, возникших еще в Джурджу, и догадок Пэуны, он лишь улыбался самодовольной понимающей улыбкой, какие бы трудности в отношениях с Буби и Катушкой ни предвидел. Рассказ Пэуны не нравился ему не поэтому, а потому что ему не хотелось, чтобы хоть кто-нибудь заподозрил, будто его положение пошатнулось. Янку не нравилось и то, что женщина понимала, какое опасное оружие у нее в руках. Несмотря на всю его страсть, рано или поздно зайдет речь о разлуке, и тогда-то ее сообразительность и знания могут усложнить дело. Поэтому Урматеку, выслушав все совершенно спокойно и прикинув что к чему, начал задавать вопросы о всяческих пустяках, чтобы отвлечь внимание от особо важных моментов, а потом насмешливым тоном самоуверенного человека попытаться и вовсе рассеять то впечатление о положении дел, какое создалось у Пэуны.
— Ты говоришь, что Буби упоминал этого… Пузана? То есть Дородана, я хотел сказать, — спросил Янку, глядя куда-то в сторону.
— Сначала — да! — ответила женщина.
— Он его видел?
— Об этом он не говорил, но получается вроде бы так!
— Подумать только! Ну, теперь мы совсем пропали! — Янку расхохотался. Смех, хоть и фальшивый, поначалу сбил Пэуну с толку.
— Ну, а как ты там говоришь — что он хочет построить? Фабрику? Что за фабрику?
— Зеркальную!
— Ой-ей-ей! Этого только нам и не хватало!
Зацепив ложечкой абрикосового варенья вместе с горьковатыми зернышками, Янку прошептал: «Открой ротик!», помешав этим игривым жестом женщине ответить.
— Так… значит, так! Продадут Зидуриле и Глиганул… и построят фабрику! (Этот повтор выдавал тревогу Янку.) А меня они спросили?
Последние слова он бросил быстро, словно по ошибке, о которой якобы тут же пожалел. Пэуна жевала варенье и ответить не могла, поэтому он продолжал сам:
— Хорошо! Если они хотят, это их дело! Разве это мои деньги? — Янку закурил сигару. — Молодец, девочка! Но с чего ты так торопилась? — неожиданно спросил он, глядя Пэуне прямо в глаза.
Пэуна почувствовала, что вся важность принесенного ею известия куда-то исчезла. А она-то думала! Думала, что Урматеку станет рвать на себе волосы, бегать по комнате, примется допытываться, а не показалось ли ей все это, а ей, Пэуне, придется ласкать и утешать его. А теперь Пэуне казалось, что она все преувеличила. Чтобы устранить последнее сомнение, которое еще оставалось у нее, Пэуна, внимательно глядя на Янку, сказала:
— Молодой боярин скоро придет повидаться с тобой и поговорить. У него на это есть одобрение старика!
— Милости просим! Милости просим! — заулыбался Янку. — Хорошо, что Буби вернулся и намеревается нам помогать. А то у меня дел невпроворот!
Этой спокойной фразой Урматеку достиг того, чего хотел. Пэуна потеряла всякий интерес к этому делу, поскольку и ее женское любопытство, и ее практический дух были равно удовлетворены. И быстро перешла к поцелуям, на которые Янку охотно отвечал, добавив к тому же некоторую сумму денег и назначив день свидания, чтобы радость была полной.
На самом же деле беспокойство Янку росло, и желательнее всего ему было остаться в одиночестве. В соседней комнате послышался приглушенный голос его супруги. Он окликнул ее и, приложив палец к губам, сделал знак Пэуне, чтобы та помалкивала. Появилась кукоана Мица. Янку в расплывчатых словах похвалил Пэуну за усердие. Кукоана Мица была рада, ведь в конечном счете это было дело ее рук, и она пригласила Пэуну к себе, чтобы отблагодарить ее по-женски — платком или кружевами. Лазутчице так не хотелось покидать Янку, такие отчаянные взгляды бросала она на него! Однако остаться она не могла, а он к ее уходу был совершенно безразличен. Наконец женщины ушли, и Янку, избавившись от них, остался наедине со своими мыслями.