Янку поспешил к Буби и сжал его ладонь обеими руками.
— Какая радость и какая честь, господин Буби, видеть тебя в моем доме! — воскликнул Урматеку, вежливо кланяясь. — Не случилось ли чего с господином Барбу? Что могло заставить тебя прибыть сюда?
— Нет. Я пришел специально… — Буби, потеряв первоначальную нить, замолк, соображая, как же ему обратиться к Янку Урматеку.
Этого замешательства было достаточно, чтобы Урматеку уловил робость и неуверенность молодого барона. Ими он и воспользовался, чтобы вывести Буби из затруднения. Доля фамильярности, которую внес в разговор сам Урматеку, а вовсе не Буби, слуга, а не хозяин, была и необходима и уместна.
— Да называй меня Урматеку, а лучше — Янку, ведь я же тебя знавал еще вот таким! — подхватил Урматеку и подвинул гостю стул.
Хотя на улице светило солнце, в комнате царил полумрак. Только портрет Григоре выделялся белым пятном на стене. Урматеку постарался усадить молодого барона под этот портрет. Получилось так, что Урматеку для большей уверенности поместил Буби в круг воздействия этого тайного талисмана, который, как твердо верил Янку, помогал ему в делах и во всей жизни, посвященной расчетам и наживе. Сам Янку сел в тени, чтобы удобнее было смотреть на собеседника. Как всякий скромный человек, оказавшийся в щекотливом положении, Буби напустил на себя поначалу строгий и холодный вид. Говорил он медленно, цедил слова. Урматеку выжидал. Он не прерывал Буби, но и не помогал ему. Он чувствовал, что постепенно воодушевление самого говорящего растопит напускной ледок. И действительно, Буби, желая убедить Урматеку, незаметно вошел в раж, хотя и давал себе зарок никак не обнаруживать ни своих чувств, ни убеждений, ни энтузиазма, ни пристрастий. Спустя некоторое время Урматеку больше его не слушал. В этом не было необходимости. Он следил только, как звучит речь, за ее падениями и подъемами. Это была верная путеводная нить! Он покачивал головой и, глядя Буби в глаза, знал, где поддержать говорившего, где проявить внимание и одобрение. Когда же Урматеку понял, что молодой человек, желая убедить его, никак не может выпутаться из своей пламенной речи, он, разумно и тонко выбрав интонацию, чтобы в ней звучали и восхищение, и одобрение, и суровость, воскликнул:
— Прекрасно! Просто замечательно!
Янку принялся расхваливать свежую идею построить фабрику, говоря, что тут же уловил остроту молодого ума и воздействие заграницы. Ни ему, ни старому барону и в голову бы не пришло ничего подобного! Но самую большую радость в теплых, проникновенных словах Урматеку выразил по поводу того, что Буби, почувствовав свое призвание и свой долг, взял на себя труд и ответственность за усовершенствование управления имениями. Янку говорил это с такой убежденностью, что в душе Буби растаяли напряженность и предубеждение, которые он испытывал с самого начала. Молодой человек был просто сражен подобным пониманием. Продолжая разговор, который становился все оживленнее. Буби постарался избавиться и от своих ошибочных впечатлений, и от предвзятых суждений других. И вновь он ощутил несовершенство и странность человеческой природы, но теперь уже думая не только об Урматеку, но и о самом себе.
Первым, кто вернулся к сути дела после длительного плавания в море общих слов, где так привычно чувствовал себя Буби, был, конечно, Урматеку.
— Значит, — заявил он, — нам нужно четыреста тысяч леев! Для нас это очень много, но барон Барбу выложит, не почувствует! И все-таки денег у нас нет. Ты, господин Буби, советуешь продать Зидуриле и Глиганул! Это неплохо — хозяйствовать там действительно трудно. — Тут он остановился и, восторженно хлопнув молодого человека по колену, воскликнул: — И все-то ты знаешь! Про земли ты, конечно, от барона Барбу узнал. Он, наверно, сам того не желая, обронил словцо, а ты, прыткий, тут же и подхватил!
Буби так упивался пониманием со стороны Урматеку, что не замечал ни испытующего взгляда, ни насмешки в голосе. Молодой барон только слушал, ожидая, что еще скажет деловой человек, который, как он с радостью отмечал, начинает поддерживать его планы. Если это так, дело сделано, и он выйдет победителем! Чего не ощущал Буби, так это сопротивления. Он не только не боролся с Урматеку, но все шло так, словно замысел принадлежал не ему, Буби, а Янку. А самое главное, Буби не чувствовал (ибо это было сделано с подлинным знанием человеческой природы), как ловко его обвели вокруг пальца, после чего недоверие его к Урматеку напрочь исчезло, чего нельзя было сказать о настороженности хитроумного Урматеку.