А что тогда можно почувствовать, владея землей, которую не можешь окинуть взглядом? Вот ему все барские поместья, которыми он управлял, не приносили никакой радости, никакого удовлетворения. Пахота и сев, их таинство и время было делом сельских старост. Все чудеса, которые порождала земля, Янку измерял только погонами и деньгами. И вот, совершенно неожиданно, он попытался приблизиться к тайнам и радостям земли, не ради других, а ради самого себя.
От этих мыслей его отвлекли гости. Пришли все, кто был приглашен: старый Лефтер, Иванчиу, Швайкерт и каретник Фриц. Стол был накрыт между розовых кустов. Среди опустившихся сумерек несколько свечей, заключенных в стеклянные шары, освещали руки, отбрасывая тени на лица и плечи. А чуть в сторону — и ничего уже нельзя было разглядеть. Наступала ночь. Кукоана Мица торопилась поставить на стол закуски, чувствуя себя неловко среди мужчин, собравшихся ради делового разговора. Принеся еще пышущий жаром толстый духовитый пирог, из которого под ножом вываливались исходящие соком вишни, и поставив на траву ведерко с винными бутылками во льду, она, счастливая тем, что стол накрыт по всем правилам, больше уже не появлялась. Из глубины ночи подуло наконец прохладным ветерком. Старый Лефтер, испугавшись, потребовал себе шаль. Фриц, наоборот, расстегнул сюртук. С улицы веяло тишиной — перестали ездить экипажи. Дом с широко распахнутыми темными окнами, казалось, заснул.
Урматеку, считая, что можно приступить к делу, заговорил:
— Вы знаете, друзья, как я привязан к барону, как предал ему телом и душой! Уж сколько лет веду я его дела, суечусь и гну спину. И он платит мне за это, прямо должен сказать, по-барски. Все, что вы видите вокруг, все это я имею только благодаря ему. Но он, бедняга, попал в безвыходное положение! И один я ничего не могу поделать. Помогите мне!
Ничего подобного никто из собравшихся не ожидал. Все с интересом уставились на Урматеку, но каждый смотрел на свой манер. Сбычив голову, из-под густых ресниц взирал меняла Лефтер. Иванчиу своими белесоватыми мягкими глазами хлопал так, будто ничего не видел; Швайкерт выпучил круглые глаза, а Фриц склонил голову на плечо, и глаза его, как два беспокойных огонька, поблескивали сквозь ресницы.
— Бывают в жизни несчастья, от которых нет никакого спасения! — задумчиво произнес Янку. — Как вы хотите, чтобы чувствовал себя больной старик, если на него сваливается здоровенный парень без всякой профессии, но с безумными идеями? Вот приехал Буби и хочет построить фабрику!
Швайкерт вздрогнул.
— Нет, Ликэ, не такую, как ты думаешь! — тут же отозвался Янку. — Так-то было бы неплохо, твои аисты приносят много денег! Фабрику зеркал — пусть глядится вся страна, — вот чего он хочет!
Все окаменели.
— Я бы мог посоветовать барону не давать ему ни гроша, и он бы меня послушал! Но какой в этом толк? И мальчик и домница, которая взяла его сторону, страдали бы день и ночь, вот и все. Если у тебя нет профессии, все равно нужно чем-то заниматься. И лучше заниматься тем, чем хочется, а не совать нос в чужие дела! — Тут Урматеку налил всем бокалы. — Поэтому, — продолжал он, — я и сказал боярину: «Дайте, сколько просит! Пусть пропадут денежки. Ничего не случится, у вас есть откуда взять, и вы сможете сказать, что так и было. Зато сынок навсегда окажется у вас в руках! Уж потом-то ему придется слушаться, как только ему припомнят фабрику и всяческие его идеи, ведь парень он неплохой. Только вот как, ни с того ни с сего, можно откромсать такой кус от владений? Вы поняли?
— Денег нет! — тихо произнес Лефтер.
— Ни больших, ни малых! А нам нужно сразу много и к тому же быстро. Зато у нас есть земля, чистенькая, покойная, не заложенная, не перезаложенная!
— Имения большие, это правда, и доходные, — заговорил с присущим ему акцентом Иванчиу. — Но зачем, спрашиваю я, столько народу из-за этого беспокоить?
Жадность, которую подозревал Урматеку, все-таки дала себя знать. Ухмыльнувшись, Янку ответил: