В тревожные дни суровых испытаний и деловых переговоров в доме Урматеку Буби с Катушкой нисколько не сблизились. Буби медлил с признанием, питая искреннее уважение к женщинам, к тому же замужним. Его стеснительность и сделавшаяся привычкой деликатность по отношению к слабому полу не позволяли осуществиться его желанию. Открыться в своих чувствах мешал ему и тот облик, в котором существовала в его воображении Катушка, хотя никто из мало-мальски ее знающих не признал бы в этой идеальной женщине веселой и разбитной Журубицы. Обилие самых невероятных, но таких естественных для влюбленного открытий тоже занимали его, отодвигая признание. Так, например, он открыл, что самое приятное место в Бухаресте, где душа отдыхает, а сердце радуется, оказывается, кривая окраинная улочка Попа Тату, плохо замощенная крупным, скользким булыжником и с наполовину поваленными заборами. Самым лучшим месяцем в году, о чем никогда раньше он не подозревал, оказался февраль, потому что как-то раз, заговорив о карнавале, Катушка обмолвилась, что она родилась в феврале. А самым счастливым человеком оказался Аргир, щупленький, болтливый парикмахер, по целым дням сидевший с ленивым грязным котом на руках на лавочке перед своей лачужкой, как раз напротив Катушкиного дома. Этот парикмахер завел разговор с Буби, когда тот, глубоко задумавшись, медленно возвращался домой, проводив до ворот Катушку после длительной прогулки, которые стали повторяться все чаще и чаще. Аргир сидел целый день на лавочке, постоянно видел Катушку, но — подумать только! — не казался от этого ни довольнее, ни счастливее. И еще молодого барона мучило прошлое. Ему казалось, что все время до знакомства с Катушкой было потерянным временем, и он не мог себе простить, что спокойно жил в Вене, даже не подозревая о ее существовании. Как она жила без него? Ведь он ничего, совсем ничего не знает о ней! Где она гуляла, с кем встречалась, кто за ней ухаживал, кому она улыбалась? И почему он тогда не бросился к ней, чтобы познакомиться, защитить, а возможно, и спасти? Впервые в жизни Буби решал эти вопросы и понял, что самые великие наши несчастья происходят из-за глупостей, творящихся помимо нашей воли. Мы и понятия не имеем о тех решительных поворотах судьбы, которые подстерегают нас на каждом шагу. Его изощренный ум, привыкший к философствованию, впервые уловил, что любовь и смерть приуготавливаются нам без нашего ведома и когда их на нас обрушивают, безумие желать быть хозяином первой и пытаться избежать второй.
Средством, которое избрала Катушка, чтобы отвлечь Буби от любовных мечтаний и обратить к реальности, чего сам бы он никогда не сделал, было страдание, притворное страдание молодой и беспомощной вдовы. Каждый день ранним утром и вечером перед закатом она водила его по отдаленным аллеям вдоль Шосяуа Киселефф, чтобы их никто не увидел, и жаловалась на свою судьбу. Часами просиживали они на какой-нибудь скамейке или под навесом корчмы один подле другого и молчали: Катушка ждала, чертя что-то кончиком зонтика на песке и рассматривая пучеглазого кузнечика, прыгнувшего к ней на колени, Буби, придвинувшись к ней поближе, витал в неизменных высоких мечтаниях. Если они и касались друг друга, то чрезвычайно редко и робко. Ее рука неподвижно лежала в его руке, иногда он сжимал ее, прикрывал другой ладонью и, поднося к губам, целовал. И Журубица вспоминала Урматеку, который до боли сжимал ей пальцы и выворачивал руки где-нибудь в углу комнаты, принуждая к поцелуям. Постепенно Журубица смекнула, что голубиная их любовь с молодым бароном расправит крылышки только под аккомпанемент жалобных вздохов, как требует этого характер Буби, но ни в коем случае не под сенью ветвей. Во время прогулок не могло быть ни всхлипов, ни порывистых объятий, которые были просто необходимы этому молодому человеку. Поэтому однажды вечером, когда они дошли до ворот ее дома, Катушка пригласила его к себе. Сидя в уголке дивана, она расплакалась и с притворной стыдливостью прильнула к нему. Робкие ласки Буби она не отвергала, приняла и вернула сторицей. Буби был до того робок, нежен и бережен с ней — для Катушки это было совершенной новостью, — что она, несмотря на пылкое желание, после первой любовной ночи почувствовала скорее разочарование, чего не случалось с Урматеку и другими мужчинами, более опытными и грубыми. Но ее искушенность подсказывала ей, что следует подождать, наслаждаясь пока свежестью юной любви, которая, как ей было известно, созревает и входит в силу. Ей нравилась белая, бархатистая кожа Буби, и аромат чистоты, который, казалось, пронизывал все его тело, чего до сих пор она еще не знала. Если раньше она с радостью покорялась силе, то теперь ее окутывала воздушная нежность изощренных ласк, которые Буби мог разнообразить до бесконечности. Никогда еще она не чувствовала себя любимой так, как теперь!