Скорчившийся, окровавленный, старик затих. Пес несколько раз обошел вокруг него, ткнулся носом в одежду, понюхал, пофыркал, тронул лапой. Потом уселся рядом с Дороданом и завыл. Он весь вытянулся, поднял свою окровавленную морду к небу, и из его чудовищной полураскрытой пасти с отвислыми губами вырвался протяжный вой. В конюшне после отъезда хозяев оставался только молодой и норовистый жеребчик, по прозвищу Туртурел. Слыша человеческие вопли и собачий вой, лошадь забилась в стойле. Она гремела цепью, наброшенной ей на шею, била копытами в деревянную перегородку.
Мало-помалу свечерело. Неверный осенний свет затухал, удлиняя мокрые тени.
По улице изредка громыхали повозки, спешили люди. Никому и дела не было, что происходит в глубине этого длинного, пустынного и печального двора, где собачий лай, удары лошадиных копыт и испуганная старушечья голова, трясущаяся наверху, в окне, — все по-своему сообщали о конце старого Иоакима Дородана.
Осенние сумерки сгустились быстро, и, когда хозяева вернулись домой, уже ничего не было видно. Однако на середине двора лошади начали храпеть и рваться в разные стороны. Собака уже не выла. Как только распахнулись ворота, она почуяла своих и, урча, бросилась им навстречу.
— Чего-то есть во дворе, — лошади не желают идти, хозяин! — проговорил кучер, еще раз дернув вожжи и хлестнув кнутом по лошадям.
— Черт вас всех подери! — отозвался из коляски Урматеку. — Им вожжа под хвост попала, а ты, дурак, не можешь их приструнить. Ладно, уже приехали.
Все вылезли из коляски и принялись вынимать из нее корзины с тарелками и пустые бутылки из-под вина. Урматеку, отяжелевший от обильной еды, не чаял, как добраться до постели, как вдруг раздался чей-то отчаянный крик:
— Человека собака загрызла! Мертвый у нас во дворе!
Отослав Амелику в дом, чтобы та ни на что не смотрела, кукоана Мица бросилась на крик. За ней не торопясь двинулся и Янку. Привалившись плечом к стене, он устало спросил, кто это там. Поспешно принесли фонарь. Человек, мокрый от непрерывно моросящего дождя, лежал съежившись, в пятнах запекшейся и свежей крови. На шее и на лице кровоточили раны. Он был обмякший и в беспамятстве. Когда фонарем осветили лицо, жена Урматеку тут же узнала его и закричала:
— Янку, ведь это же Дородан!
— Не может быть! — протрезвев, отозвался муж. — Чего ему делать у нас!