— Вы вели себя дерзко?
— Ничуть.
— И давно вы со своими товарищами стали устраивать беспорядки?
— С тех пор, как она стала вести занятия в этом классе, — вмешался надзиратель. — То есть несколько недель тому назад.
— Вы болтали на уроках? Кричали? Кидали шарики?
Директор криво улыбнулся.
— Времена безобидных шалостей давным-давно прошли. Теперь эти господа позволяют себе гораздо больше, не так ли, Шайю? Учителя больше не донимают. Его попросту устраняют, уничтожают. Он уже не в счет. Ведут себя в классе так, словно его и вовсе нет.
— Ясно, — сказал полицейский. — Она выглядела подавленной?
— Я не заметил, — вымолвил Люсьен.
— А ей уже случалось оставлять внезапно своих учеников?
— Нет, — ответил надзиратель. — Но совершенно очевидно, что в тот день она просто сбежала. На мой взгляд, нервы у нее не выдержали, а в таких случаях можно ожидать всего самого худшего.
— Когда она ушла, — продолжал полицейский, — у вас не сложилось впечатления, что она потеряла голову и не знает, что делает?
— Нет, — отвечал Люсьен. — Мне так не показалось, но…
Тут вмешался надзиратель.
— Спросите его лучше, что сами они делали, он и его товарищи. А ну-ка, Шайю, что вы делали? Молчите? Тогда я вам скажу. Они ликовали! Ясное дело, довели бедную девушку.
— Нет, — запротестовал Люсьен. — Конечно, нет. Мы скорее испугались.
— Значит, вы почувствовали, что зашли слишком далеко, — уточнил полицейский.
Директор помрачнел.
— Шайю, мы не собираемся давить на вас, особенно сейчас. Я знаю, в каком состоянии находится ваш друг Корбино… Мы только хотим указать вам, какая на вас лежит ответственность. А если с мадемуазель Шателье что-то случится? Какие муки совести вас ожидают! Я не настаиваю. И даже хочу верить, что вы уже понесли суровое наказание. Применять к вам обещанные санкции не имеет смысла. Подумайте хорошенько, Шайю. Как сказал знаменитый писатель: «Наши деяния преследуют нас!» От всей души желаю, чтобы ваши не имели досадных последствий.
Опять эти громкие слова. Люсьен слышать их не мог. «Говори, говори, — думал он. — А я тем временем должен думать о ее пропитании. Одними разговорами ее не накормишь».
Сделав какие-то записи, полицейский закрыл свой блокнот.
— Возможно, мне снова понадобится увидеть этого мальчика, — сказал он. — Насколько я понял, он и есть заводила?
— Он и его друг Корбино, — ответил директор, — но Корбино попал в страшную аварию. Его жизнь висит на волоске.
— Я хочу допросить других… Меня лишь удивляет, что мадемуазель Шателье ждала целые сутки, чтобы… Ведь так оно и есть, не правда ли: в пятницу она нормально вела свои уроки?
— Да, нормально.
— В тот день ничего не случилось?
— Нет, ничего.
Полицейский строго взглянул на Люсьена.
— А с вами мы еще не закончили. Можете идти!
«Заводила». Он посмел произнести «заводила»; разумеется, он говорит как профессионал, который привык допрашивать банды громил и мелких проходимцев. Но это причиняло боль. А главное — указывало на его полное безразличие к истине. Сразу ярлык, поверхностное суждение. Заводила. Они уже отыскали виновного!
Люсьеном овладела паника. Он знал, что его приятели не станут церемониться. Все свалят на него. Что делать? Целое утро он обдумывал сумбурные планы. И все время возвращался к исходной точке: «Но ведь она жива. И я могу доказать, что она жива». Да, но каким образом? Попросить кого-нибудь из одноклассников заменить Эрве? Вдвоем можно вновь вернуться к первоначальному плану… при условии, что он раздобудет машину. Но даже в этом случае!.. Ни у кого не хватит смелости помочь ему, особенно теперь, когда за дело взялась полиция. Нет, надо придумать что-то другое, да поскорее!
Он вновь вернулся к идее, уже приходившей ему на ум. Она оказалась не такой уж безумной: раз нужно срочно запутать этого полицейского офицера… как его, Шеро, что ж, остается одно средство — потребовать выкуп. Таким образом они получат доказательство, что Элиан жива, и его оставят в покое. Двойной удар! Но не слишком ли далеко он зайдет? Неужели опасность и в самом деле так велика? Люсьен не мог забыть взгляда этого Шеро, его полную намеков фразу: «А с вами мы еще не закончили». Ну и человек, сразу видно, дрянь. Он вполне способен связаться с его… «Если отец узнает об этом, он наверняка отправит меня к иезуитам. И тогда…» Люсьен почувствовал, что его загнали в угол. Если он не сможет больше общаться с Элиан, то лучше уж сразу во всем признаться. А это ужасно. Нельзя забывать, что Эрве вот-вот придет в себя. Люсьен уже представлял себе, как полицейский сидит у постели его друга и допрашивает с привычной суровостью. Значит, Люсьен должен бороться за двоих.