— Алло… Я не понял.
— Я говорю, — повторил зять, — что он не мучился. Он улыбался, словно уносил с собой воспоминание о чем-то приятном. Там все сделали, чтобы вернуть его к жизни, но оказалось слишком поздно. Уйти вот так, в шестнадцать лет — это ужасно. Моя теща в жутком состоянии. Мадлен тоже. Похороны, наверное, состоятся послезавтра. Вы сможете прийти? Если он нас видит, то обрадуется вашему присутствию.
— Я приду.
Люсьен с величайшей осторожностью положил трубку на место, будто новость, которую он услыхал по телефону, сделала вдруг аппарат очень хрупким. «Он обрадуется вашему присутствию». Эта глупая фраза схватила его за живое, как током пронзила. Эрве оставался рядом, он не мог уйти далеко. Люсьен видел его перед собой со смеющимися глазами, всклокоченными волосами, лицо его выглядело то слишком старым, то слишком юным, в зависимости от света, освещавшего его изнутри. Эрве покончил с этим. Он оставил своему приятелю заботу довести до конца начатое дело, а это совсем не так просто. Вступить в переговоры с Элиан… Вырвать у нее обещание, что она будет молчать… Люсьену хотелось забиться куда-нибудь в угол и не шевелиться. Он стал подниматься по лестнице. Но, дойдя до середины, сел на ступеньку. Ужасно, когда нет матери, которой можно довериться. Он послал бы ее к Элиан. Она упросила бы ее. Правильно! Надо просить, попробовать растрогать Элиан. Взывать к ее жалости. Заставить ее дрогнуть. Эрве имел право уйти с миром.
Держась за перила, Люсьен поднялся наверх. Он совсем обессилел. Да, он не умел писать письма. Между тем ему пришлось сесть за стол, он вырвал из тетради листок и начал писать:
«Мадемуазель, я Люсьен Шайю, ученик 3-го класса…»
Потом зачеркнул «ученик 3-го класса». Люсьена Шайю она и так знает. Незачем уточнять.
«Это я похитил вас вместе с Эрве Корбино».
Все это казалось абсурдным и таким далеким от пламенной действительности всего пережитого! И все-таки он продолжал:
«Мы хотели над вами пошутить».
Он едва не добавил: «для смеха» — и вдруг не выдержал, уронив голову на согнутую руку. Эту фразу он уже никогда не сможет забыть. Если когда-нибудь у него появится желание посмеяться, при одном воспоминании о ней улыбка застынет на губах. Листок промок от слез. Разорвав его на мелкие кусочки, он взял другой и начал все сначала.
«Мадемуазель.
Вас похитили двое неизвестных. Один из них — Эрве Корбино. Другой — я, Люсьен Шайю. Мы сердились на вас, потому что вы делали нашу жизнь невыносимой, в особенности для меня. Но мы не хотели причинять вам зла. Мы собирались задержать вас только на два дня, чтобы позабавиться. Карнавальная шутка, понимаете? Если бы все удалось, вы так и не узнали бы, что это сделали мы. Но в тот вечер, когда мы собирались освободить вас, Эрве попал в аварию. Что я мог предпринять один? Мне пришлось держать вас взаперти. Поставьте себя на мое место. Я пытался кормить вас, обогревать, старался делать это как можно лучше. Ведь правда? А потом, когда полиция пришла в лицей, потому что люди подумали, что вы покончили с собой, я испугался. Решил, что подозрение падет на меня. Тогда я устроил все так, будто вас похитили из-за денег, чтобы направить полицию по ложному следу. Я потребовал выкуп у ваших родителей. И получил его. Потом я вам расскажу, как это произошло, потому что все это довольно сложно. Но половина денег у меня; я отдам их вам. А ваши родители без труда сумеют получить обратно и другую половину. Они ничего не потеряют. Зато я все потерял, потому что Эрве сегодня умер…»
Он прервался, чтобы высморкаться. То, что он писал, приносило ему некоторое облегчение. Но он потерял нить и не знал, с чего теперь начать. Пришлось бы рассказывать всю свою жизнь.
«…Я сожалею, что мне довелось выслушать ваши признания. Тут я, возможно, поступил не совсем честно. Но я хочу сказать вам: вся эта история с Филиппом мне не понравилась. Вы достойны гораздо лучшего…»
Он зачеркнул эту фразу, замазал каракулями, чтобы она не смогла ее прочесть. Она не должна знать его чувств. Впрочем, он и сам их толком не знал. Потом продолжал:
«Обещаю вам: все, что вы рассказали мне, останется между нами. Но когда вы прочтете это письмо, вы, в свою очередь, должны обещать, что никто никогда не узнает о том, что мы совершили. Эрве умер. Неужели вы хотите, чтобы все считали его мерзавцем! Он не заслужил этого. Эрве был очень хорошим. Он очень торопился, чтобы поскорее освободить вас. А вообще, если хотите знать, мы вас очень любили. А шумели просто так, не со зла…»