Мама и Ирка, уже бывшие в курсе этой истории, снова корчились от смеха, держась за животы и щеки, а что же обо мне говорить!
Дашка тем временем продолжала рассказывать:
— Дашенька, вынь меня отсюда! — Игорь почему-то верил в мои силы. Я — не очень, но попробовала. Безрезультатно. — Ну хотя бы трусы принеси, я же голой задницей на обуви сижу!
— Я-то принесу, только как ты их одевать будешь? — а Дашка-то, оказывается, мстительная!
— И как же он выбрался? — я не могла уже смеяться, еще пару минут — и никакие мамочкины маски и даже массаж не помогут от морщин, ведь мой рот был не то что до ушей, а уже практически на затылке! Я вообще не помню, чтобы так смеялась за последнюю неделю, в течение которой мне было совершенно не до смеха!
— Да никак, сам как-то выбрался. Видно, перспектива провести всю ночь, пересчитывая мягким местом свои же ботинки, его не устраивала. Напрягся как-то, рванулся — и вот он снова на свободе. Правда, шкаф теперь совсем недоделанный, если не сказать хуже. Но самое смешное, девочки, что утром Игорек ничего не помнил. Ну совсем ничего! И когда я ему рассказывала его ночные приключения, он и выдал мне классику про часовню. А сегодня дежурит… Правда, звонил, обещал скоро забрать двойняшек и присоединиться, — Даша посмотрела на изящные часики.
— Да, с ним не соскучишься… лук тоже резать? — Ирка помешивала какой-то салат. Мамуля провела ревизию у той и у другой, наказав Ирке добавить еще одно яйцо. — Что купили? — поинтересовалась сестра, имея в виду рождественские подарки.
— Пашке — свитер, по-моему, сделанный из ковра. Прикольный такой, — мне кажется, ее интересовал именно этот аспект.
— Хорошо, — царственно кивнула Ира. — Что с той тачкой? Разобралась? — понизив голос, поинтересовалась она, а я отмахнулась:
— Да вроде. Пропал где-то по дороге, — и рассказала про наклейку.
И хотя Ирка похвалила меня, что бывает нечасто, я снова погрустнела и под шумок убежала в комнату.
Спать не хотелось, есть не хотелось, думать ни о чем не хотелось, даже кофе не хотелось — вот до чего я дошла!
Проверив почту и убедившись, что сюрпризы, видимо, кончились, я все-таки завалилась на кровать, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Вот так. Будем лежать в безмятежной позе и все.
И ничего.
Только я собралась пострадать — немного хотелось! — как заявилась Тигги, предлагая оторвать новой игрушке пару лишних ушей или лап — это насколько весело мы будем играть!
— Не хочу, прости, — я попыталась просто погладить собаню, но Тигги это было неинтересно, и она убежала к папе. Конечно, он всегда готов был на некоторый вандализм — мама частенько это отмечает, особенно когда он закидывает ноги на тумбочку с ее любимой нолиной.
Последующий звон домофона положил конец моему никчемному валянию, поскольку это, скорей всего, пожаловал Пашка со своей маман, а это значит, что из своей же комнаты меня попрут, а зычный голос Любови Яковлевны просочится даже через вакуумные наушники.
Я соскребла себя с кровати и поплелась в зал.
Папы на привычном месте — диване — не было. Наверное, ушел прогуливать собаку, наверняка имея в планах заодно разрушить часть детской площадки — поэтому в главной комнате царили порядок и праздничная, торжественная атмосфера. Елка игриво покачивала ветками и косила на телевизор, где ее тезка напевала: «…а там еще немного — и Прованс…»
Я подтащилась ближе к столу, намереваясь что-нибудь стащить. Но еду еще не приносили — накрытая красной салфеткой золотистая скатерть, постеленная в честь Рождества, была еще видна, скрытая лишь посудой и напитками.
Вытянувшись в струнку, стройные бокалы высокомерно поглядывали вниз на пузатые рюмочки для коньяка, а те лишь смущенно жались к фарфоровым тарелкам, которые, будто знойные испанки — веером — обмахивались нарядными салфетками.
Я вздохнула — как всегда, сложный праздничный букет искрил в центре стола, но вытащить один из мандаринов, насаженный на длинную шпажку, я не решилась. Придется брести на кухню в поисках пропитания.