Дадите мне конфету, новобрачные? — и протянул руку внутрь машины.
Внезапно появившееся в окне лицо, бесцеремонно протянутая к Джулии рука разозлили Марчелло, который, возможно, с излишней суровостью ответил:
Ступай прочь, никаких конфет!
После чего нищий, видимо пьяный, гаркнул во все горло:
Будь ты проклят! — и исчез.
Испуганная Джулия прижалась к Марчелло и прошептала:
Он принесет нам несчастье!
Но Марчелло, пожав плечами, ответил:
Что за глупости… какой-то пьянчужка!
Машина снова тронулась, и он почти сразу забыл о случившемся.
В церкви все было нормально, то есть спокойно-торжественно, традиционно, с соблюдением всех формальностей. Небольшая группа родственников и друзей разместилась на передних скамьях перед алтарем; мужчины — в темном, женщины — в светлых весенних платьях. Церковь, богатая и пышно убранная, была посвящена какому-то святому времен Контрреформации. За алтарем, под балдахином из позолоченной бронзы, как раз находилась статуя этого святого из серого мрамора. Он был изображен больше, чем в натуральную величину, с возведенными к небу глазами и раскрытыми ладонями. За статуей была видна абсида, расписанная фресками в живой, яркой, излишне декоративной барочной манере. Они с Джулией опустились на колени на подушку из красного бархата перед мраморной тумбой. Свидетели по двое стояли сзади. Служба была длинной, семья Джулии хотела, чтобы все было организовано с максимальной торжественностью. В начале богослужения, наверху, на балконе, находившемся над входным порталом, заиграл орган, который, не умолкая, то подвывал под сурдинку, то рассыпался ликующими громкими аккордами под резонирующими сводами. Священник был очень медлителен, поэтому Марчелло, с удовлетворением отметив все детали церемонии, оказавшейся именно такой, какой он ее представлял и желал, убедившись, что он все делает так, как до него делали миллионы женихов в течение сотен лет, стал развлекаться тем, что разглядывал церковь. Она была некрасива, но очень просторна, задумана и построена с театральной торжественностью, как и все церкви иезуитов. Огромная статуя коленопреклоненного святого, застывшего под балдахином в экстатической позе, возвышалась над алтарем, раскрашенным под мрамор и тесно уставленным серебряными канделябрами, вазами с цветами, декоративными статуэтками, бронзовыми лампами. За балдахином изгибалась абсида, расписанная фресками: воздушные облачка, которые вполне могли фигурировать на занавесе в оперном театре, вздувались на голубом небе, пронзенном, словно мечами, лучами невидимого солнца. На облаках сидели различные библейские персонажи, нарисованные умело, но скорее в декоративном духе, нежели с истинным религиозным чувством. Среди всех фигур выделялась, как бы подавляя их, фигура Господа Бога. И вдруг в этой бородатой голове Марчелло узнал нищего, который подходил к машине, выпрашивая конфет, а затем проклял его. В это время орган загремел с почти угрожающей суровостью, не оставлявшей места нежности, и это сходство, при других обстоятельствах позабавившее бы Марчелло (Господь Бог, переодетый нищим, заглядывает в окно такси и просит конфет), напомнило ему — он и сам не знал почему — строки из Библии, относящиеся к Каину. Через несколько лет после смерти Лино он как-то открыл Библию, и они случайно попались ему на глаза: "Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отвергла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет давать тебе плодов; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу: слишком велико мое преступление, чтобы я заслужил прощение. Вот Ты теперь сгоняешь меня с лица земли: и от лица Твоего я скроюсь и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня. Но сказал ему Господь: нет, не будет так. Напротив, всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его". Марчелло показалось тогда, что эти строки прямо относятся к нему, проклятому из-за невольного преступления, но в то же время ставшему священным и неприкосновенным как раз благодаря проклятию. Он неоднократно перечитывал этот отрывок, размышляя над ним, но потом, как часто бывает, он ему наскучил, и Марчелло забыл о нем. Но в то утро в церкви, глядя на фреску, Марчелло снова вспомнил библейские строчки, и вновь они показались ему подходящими к его случаю. Пока продолжалась служба, Марчелло холодно, но с внутренней убежденностью, что мысль его углубляется в почву, богатую аналогиями и многосмысленную, принялся размышлять на следующую тему: если проклятие действительно существовало, почему оно пало на него? Едва Марчелло задался этим вопросом, как его охватила привычная непреходящая печаль, угнетавшая его как человека, который погибает и знает, что не может не погибнуть. Пусть не разумом, но инстинктом Марчелло понимал, что проклят. Но не потому, что убил Лино, а потому, что пытался и все еще пытается освободиться от груза раскаяния, от испорченности, от ненормальности, связанных с этим далеким преступлением, не прибегая к помощи церкви и ее институтов. Но что поделать, он был таким и измениться не мог. В нем не было злой воли, он только честно принимал данное ему от рождения положение и тот мир, в котором ему приходилось жить. Его мир был далек от религии и заменил ее иными идеалами. Разумеется, Марчелло предпочел бы вверить свою жизнь старинным и милым персонажам христианской религии: Господу Богу, такому справедливому, Пресвятой Деве, такой родной, Христу, такому милосердному. Но испытывая подобное желание, он понимал, что жизнь его ему не принадлежит, и потому он не может вверить ее тому, кому бы хотел. Он понимал, что находится вне религии и не может вернуться в ее лоно. Даже для того, чтобы очиститься и стать нормальным. Нормальность, как он думал теперь, была в другом, возможно, он ее еще не достиг, и обретение ее будет трудным, опасным, кровавым.
Как бы в подтверждение своих мыслей, в это мгновение он глянул на женщину, готовящуюся стать его женой. Джулия стояла на коленях, сложив руки, обратив лицо к алтарю, словно охваченная радостным, полным надежды экстазом. Но почувствовав его взгляд, словно он известил ее о своем присутствии прикосновением руки, она тут же повернулась к нему и улыбнулась глазами и ртом: улыбкой нежной, кроткой, благодарной, почти по-животному невинной. Он улыбнулся ей в ответ, хотя и не так откровенно, и затем под влиянием этой улыбки, может быть впервые со времени их знакомства, ощутил по отношению к ней порыв если не любви, то глубокой приязни, смешанной с жалостью и нежностью. Странным образом на мгновение ему показалось, что он раздел ее взглядом, что подвенечное платье исчезло, исчезли интимные принадлежности ее туалета, и он увидел ее, полногрудую, с округлым животом, цветущую, здоровую, молодую, увидел, как она, совсем нагая, преклоняет рядом с ним колена на подушку из красного бархата, скрестив руки. И он тоже был наг, и независимо от священного ритуала они соединялись по-настоящему, как соединяются животные в лесах. И этот союз, верил Марчелло или нет в свершавшийся обряд, был бы истинным, и от него, как желал он, родились бы дети. Ему показалось, что, подумав так, он впервые ступил на твердую почву и сказал себе: "Скоро она станет моей женой… и я буду обладать ею… и она зачнет детей… и это, за неимением лучшего, станет отправной точкой для обретения нормальности". Но тут он увидел, что губы Джулии шевелятся, повторяя молитву, и это усердное движение рта в один миг, как по волшебству, облекло ее наготу в подвенечное платье, и он понял, что Джулия-то как раз крепко верит в ритуальное освящение их союза. Этим открытием он остался доволен, оно даже принесло ему облегчение. Джулии, в отличие от него, не надо было искать или вновь обретать нормальность, Джулия была погружена в нормальность и, что бы ни случилось, никогда бы с ней не рассталась.
Таким образом, церемония закончилась проявлением с его стороны достаточного волнения и чувств, на которые прежде он не считал себя способным. Он знал, что они были вызваны глубокими, именно от него зависевшими причинами, а не объяснялись только местом и ритуалом. В общем, все прошло традиционно, по правилам, так что довольны были не только те, кто в эти правила верил, но и он, в них не веривший, но поступавший так, словно верил. Выходя под руку с женой и задержавшись под порталом перед широкой церковной лестницей, он услышал, как сзади мать Джулии говорила подруге: