И действительно, он заметил, что совершенно спокоен, просто он был охвачен обычной холодной печалью, в сущности, ему приятной. Он снова подумал, не оправдываясь, а лишь углубляя сравнение и определяя его границы, что Иуда похож на него, но до определенного момента. До рукопожатия, может, даже до предательства, понимаемого в самом общем плане, хотя он и не был учеником Квадри. Дальше все менялось. Иуда повесился, во всяком случае, он думал, что иного выхода у него нет, ибо у тех, кто толкнул его на предательство и заплатил ему за него, не хватило мужества, чтобы поддержать и оправдать его. Марчелло же не покончит с собой и даже не впадет в отчаяние, потому что за ним… Мысленно он увидел толпы, собравшиеся на площади и рукоплескавшие тому, кто командовал им, тем самым они оправдывали его, того, кто подчинялся. Марчелло подумал, что в конце концов в некоем абсолютном смысле он не получит ничего за то, что делал. Никаких сребреников. Только служба, как говорил агент Орландо. Аналогия меняла цвет, растворялась, оставляя за собой только след надменной и самодовольной иронии. Однако главным было то, что сравнение пришло ему в голову, что он развил его и какое-то время считал верным.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
После обеда Джулия захотела вернуться в гостиницу и переодеться, прежде чем отправиться к Квадри. Но как только они вышли из лифта, она обняла Марчелло и прошептала:
— Это неправда, что я хочу переодеться… мне просто захотелось немного побыть с тобой наедине.
Идя по длинному пустому коридору между двумя рядами закрытых дверей, чувствуя на талии ласковую руку жены, Марчелло невольно подумал, что для него поездка в Париж была прежде всего связана с заданием, а для Джулии она только свадебное путешествие. Значит, ему не позволялось выходить из роли молодожена, которую он, садясь с Джулией в поезд, согласился играть, несмотря на то, что порой, как сейчас, он испытывал чувство беспокойства и тревоги, весьма далекое от любовного смятения. Но это и была нормальность, к которой он так страстно стремился: рука, обвивавшаяся вокруг его талии, эти взгляды, эти ласки. И то, что ему предстояло совершить с Орландо, было всего лишь кровавой ценой, заплаченной за эту нормальность. Тем временем они дошли до своего номера; Джулия, продолжая обнимать его одной рукой, открыла дверь и вошла вместе с ним.
Оказавшись в комнате, она отпустила Марчелло, повернула ключ в замке и сказала ему:
— Прикрой окно, ладно?
Марчелло подошел к окну и опустил жалюзи. Обернувшись, он увидел, что Джулия, стоя у кровати, уже снимала через голову одежду, и ему показалось, он понял, что она имела в виду, говоря: "Мне просто хотелось немного побыть с тобой наедине". Молча он сел на противоположный от Джулии край кровати. Она осталась в комбинации и чулках, очень аккуратно сложила платье на стул, стоявший у изголовья кровати, села, сняла туфли, затем, неумело закинув на кровать ноги, сначала одну, потом другую, растянулась позади него на спине, положив руку под голову. Она помолчала, потом сказала:
— Марчелло…
— Что такое?
— Почему ты не ляжешь рядом со мной?
Марчелло послушно нагнулся, снял ботинки и лег на кровать рядом с женой. Джулия сразу потянулась к нему, быстро прижалась всем телом и спросила, тяжело дыша:
— Что с тобой?
Со мной? Ничего… — ответил он. — Это мое обычное настроение, я человек не легкомысленный, но это не значит, что я чем-то обеспокоен.
Она замолчала, обнимая его. Потом сказала:
— Я попросила тебя прийти сюда не потому, что хотела переодеться… но и не потому, что хотела побыть с тобой наедине… дело совсем в другом.
На сей раз Марчелло изумился, и ему едва не стало стыдно, что он заподозрил ее в обычной жажде эротических наслаждений. Опустив голову, он увидел, что она смотрит на него глазами, полными слез. Ласково, но не без некоторой досады, он спросил:
— Можно узнать, почему ты плачешь?
Джулия всхлипнула и ответила:
Просто так… потому что я дурочка, — но в ее опечаленном голосе уже звучали нотки утешения.
Марчелло, глядя на нее, настаивал:
— Ну-ка… почему ты плачешь?
Она взглянула на него заплаканными глазами, в которых, казалось, уже промелькнул луч надежды. Потом Джулия чуть улыбнулась и рукой нашарила у него в кармане носовой платок. Она вытерла глаза, высморкалась, положила платок обратно в карман и, снова обняв его, прошептала:
— Если я скажу тебе, почему я плакала, ты подумаешь, что я сошла с ума.
— Давай, смелее, — сказал он, лаская ее, — скажи мне, почему ты плакала.
Представь себе, — начала она, — сегодня за обедом ты показался мне таким рассеянным, точнее, озабоченным, что я подумала, что уже надоела тебе и ты жалеешь, что женился на мне… может быть, из-за того, что я рассказала тебе в поезде, ну знаешь, об этом адвокате, может быть, потому, что ты уже понял, что совершил глупость… ты, с таким будущим, с твоим умом, с твоей добротой взял да и женился на такой неудачнице, как я… ну вот, подумав так, я решила действовать сама… то есть решила уехать, ничего тебе не сказав, чтобы избавить тебя от неприятностей, связанных с прощанием… я решила, как только мы вернемся в гостиницу, сложить чемодан и уехать… сразу же вернуться в Италию, оставив тебя в Париже.
— Ты шутишь! — воскликнул пораженный Марчелло.
Нисколько не шучу, — ответила она, улыбаясь, польщенная его изумлением. — Пока мы были в холле и ты отошел ненадолго, чтобы купить сигарет, я попросила портье заказать мне место в спальном вагоне до Рима на сегодня на вечер… так что я совсем не шучу, как видишь.
— Да ты с ума сошла! — сказал Марчелло, невольно повышая голос.
Я говорила тебе, — ответила она, — ты подумаешь, что я сошла с ума… Но в ту минуту, однако, я была уверена, абсолютно уверена, что, оставив тебя и уехав, я поступлю так ради твоего блага. Я была так же уверена, как уверена сейчас, — добавила она, вытянувшись и коснувшись губами его рта, — что целую тебя.
— Почему ты была так уверена? — смущенно спросил Марчелло.
— Не знаю… так… есть вещи, в которых бываешь уверен без всякой причины.
— А потом, — невольно спросил он с легким, едва уловимым оттенком сожаления, — почему ты передумала?
Почему? Кто знает?.. Может, потому, что в лифте ты как-то особенно взглянул на меня или, по крайней мере, мне так показалось… но когда потом я вспомнила, что решила уехать и заказала спальный вагон, когда подумала, что теперь мне уже нельзя отступать, я расплакалась.
Марчелло ничего не сказал. Джулия по-своему истолковала его молчание и спросила:
Ты сердишься? Скажи… ты сердишься из-за спального вагона?.. Но билет можно сдать, потеряв только двадцать процентов.
— Какие глупости… — медленно, словно размышляя, ответил он.
Тогда, — сказала она, подавив недоверчивый смешок, в котором дрожал еще страх, — ты сердишься оттого, что я на самом деле не уехала?
— Новые глупости, — ответил он. Но на сей раз ему показалось, что он не совсем искренен.
И, чтобы рассеять последние сомнения или последние угрызения совести, он добавил: — Если бы ты уехала, вся моя жизнь рухнула бы. — Он подумал, что теперь сказал правду, хотя она и звучала несколько двусмысленно. Разве не лучше было бы, чтобы его жизнь, та жизнь, которую он выстроил после смерти Лино, рухнула бы окончательно, вместо того чтобы новое бремя, новые обязанности отягощали ее, делая похожей на нелепый дом, к которому увлеченный владелец пристраивает террасы, башенки и балконы, подвергая риску его прочность?
Он почувствовал, как руки Джулии сжимают его все крепче в любовном объятии, потом она прошептала:
— Ты говоришь правду?
— Да, — ответил он, — я говорю правду.
Но что бы ты сделал, — настаивала она с довольным и почти тщеславным любопытством, — если бы я в самом деле оставила тебя и уехала? Ты постарался бы догнать.