Полное имя уже прославленного Конфуция – Кун-фу-цзы, где Кун – это фамилия, а выражение фу-цзы в буквальном переводе означает «взрослый муж – ребенок», или, иначе, – «наставник молодого ученика». После Конфуция выражение фу-цзы приобрело значение «наставник» безотносительно к конкретному имени учителя. Использование такого обращения в данном суждении свидетельствует об особо почтительном отношении беседующих к уже ушедшему из жизни Учителю.
В традиционных переводах этого суждения Конфуций показан «мягким, доброжелательным, учтивым, бережливым и уступчивым» (В. А. Кривцов), т. е. «сплошной добродетелью» (в европейском понимании этого слова). И по мнению комментаторов он именно таким способом добивался расположения того человека, от которого хотел получить необходимую информацию.
Но, во-первых, таких «добродетельных» на земле не так уж и мало. И, во-вторых, человек, подвергаемый подобному допросу, вряд ли скажет всю правду, т. к. в княжествах процветало доносительство, и никто не хотел иметь неприятности себе и своей семье. Перевод последней фразы суждения, представленный в Словаре Ошанина (БКРС № 2625, чжу), однозначно свидетельствует о том, что такие расспросы вряд ли можно было отнести к категории приятных бесед: «О, разве манера запроса нашего учителя (Конфуция) об этом (о пороках в данном княжестве) не отлична совершенно от манеры запросов других людей?».
И тем не менее, люди почему-то сообщали Конфуцию всю правду. Именно это удивляет беседующих, и только по этой причине данное суждение вошло в книгу Лунь юй. Ученики пытаются ответить себе на этот непонятный для них самих вопрос, и со всей тщательностью и с подробностями анализируют ту манеру разговора Конфуция, которой когда-то сами были свидетелями. Они отдают себе отчет в том, что этот разговор был в чем-то странным и необычным, – причем, именно со стороны Конфуция.
Ответ кроется в связке двух иероглифов (можно назвать их «па́рными»), которые переводчики воспринимают в качестве очередных в общем ряду положительных характеристик такого метода разговора Конфуция. Это – цзянь жан. Эти два иероглифа как будто замыкают весь этот «положительный ряд», но в действительности они имеют совершенно другой смысл. О том, что их следует рассматривать именно в паре, свидетельствует не только похожая структура их рисунка (радикал и сдвоенный по вертикали иероглиф), но и два одинаковых расположенных по горизонтали «квадратика» («рот» или «ограда») в правой части каждого иероглифа (так называемая «графическая рифма»).
Здесь целесообразно более внимательно рассмотреть их главные семантические поля. Цзянь – «суровый», «сильный», «скудный», «экономный», «умеренный». Жан – «уступчивый», «уступать дорогу», «вежливый», «вынуждать», «отвергать», «укорять». Здесь же: «*совершать поклон сложением рук» и «*жертвоприношение духам гор и рек», – оба значения древние. Эти иероглифы следует рассматривать как единое смысловое высказывание, поставленное в конец предложения, – высказывание, которое противопоставлено всему предыдущему содержанию. Причем, складывается такое впечатление, что эти иероглифы как бы противоречат друг другу.