Во всех известных переводах государь Ай-гун спрашивает у Конфуция совета о том, что́ ему необходимо сделать с народом – так, чтобы этот народ ему «подчинялся». И читатель сразу же представляет в своем воображении следующую величественную картину. Где-то «на золотом троне», под самыми облаками, сидит «недосягаемый» Конфуций, а у него «в ногах» – правитель княжества Ай-гун, который давно мучается одной единственной мыслью, но сам решить этот вопрос просто не в состоянии. И поэтому он почти умоляет «мудреца Конфуция» дать ему спасительный ответ.
Но, во-первых, подобный «вопрос» Ай-гуна принадлежит к тем «вечным», на которые нельзя ответить «одним махом». Во-вторых, в Китае в это время не было отмечено «восстаний народных масс», – так, чтобы Ай-гун о таком «подчинении ему народа» очень заботился. И, в-третьих, для самого Конфуция представляют интерес только те вопросы, которые касаются взаимоотношений с «духами предков». А отсюда подлинное значение фу для данного суждения – это «время траура», которое внешне проявляется в том, что люди, в том числе и народ, надевают специальные траурные одежды.
И все-таки, какие могут быть претензии у Ай-гуна к своему народу во время траура? Это понятно из самого разговора. Из суждения сразу видно, что разговор идет не об отвлеченных предметах, а явился «на злобу дня». Об этом свидетельствует, в том числе, иероглиф чжу, который у нас переведен словом «все» («всех кривых», «всех прямых»). Он ставится не всегда, а только в том случае, когда необходимо акцентировать множественное число существительного следующего за этим чжу, – то «множественное», которое не является очевидным из самого контекста. Например, в той конкретной ситуации, когда необходимо противопоставить это множественное число числу единственному. И именно это мы наблюдаем в данном суждении. Конфуций говорит о «прямом» человеке, противопоставляя его «множеству кривых», которых оправдал Ай-гун. И читателю понятно, что речь идет о каком-то конкретном случае. К слову сказать, во всех традиционных переводах это чжу опускается так, как будто его нет вообще.
Скорее всего, в семье Ай-гуна в это время кто-то умер, а народу – «наплевать». Он веселится и занимается своими обычными делами, «ни в грош не ставя» то, что у «барина» траур. В древних правилах ритуала сказано однозначно, что они не распространяются на простой народ. У народа существовали свои обычаи и свои «суеверия». Но если «барин» был добр, народ всегда старался тоже отплатить ему хоть каким-то добром. Так – у всех народов мира, потому что природа человека одинакова.
Но судя по ответу Конфуция, Ай-гун к таким «добрякам» явно не относился. И на этот раз он тоже решил какой-то недавний случай не по справедливости: оправдал «всех кривых» и осудил «прямого» (возможно, вставшего на защиту какого-то простого человека). А тут случилось горе в семье Ай-гуна, траур. Заставить народ быть солидарным в этом его горе он не может, – это не в его власти, а сам народ «проявлять солидарность» не хочет в отместку за недавний несправедливый суд.
Вот Конфуций и советует князю, – причем, явно с издевкой и как бы «ерничая»: ты во время траура суди по справедливости, а когда траура нет – поступай как всегда, по несправедливости. И таким образом решишь обе свои задачи: и поступать будешь, как желаешь, и народ будет тебе сочувствовать во время траура. Сочувствовать – вполне «видимым» образом, надевая «траурные одежды». А приезжающие важные гости из соседних княжеств это оценят и будут смотреть на тебя как на государя, которого любит народ. Для правителей княжеств это было важно, т. к. шлейф показного «единения с народом» тянулся от времен Чжоу, когда это было реальностью, и был наглядно зафиксирован в стихах Ши цзин. То есть Ай-гуном владеют исключительно самолюбивые амбиции. И это прекрасно видит Конфуций.
В имеющихся же переводах Конфуций выступает в роли какого-то «болванчика», все время изрекающего прописные истины: «Ты, князь, поступай с народом по справедливости, и тогда он будет тебе покорен». Боже мой, Святая истина открылась вдруг Китаю! Это – то же самое, как если бы вдруг князь позвал к себе Конфуция и с самым серьезным видом изрек: «Кун-цзы, а сколько будет два плюс два?». И Конфуций бы долго размышлял, уставясь в невидимое Небо-Тянь, а потом вдруг торжественно изрек, но не сразу: «Это, князь, будет четыре!». И князь, глубоко задумавшись и в восхищении, совершил бы низкий поклон мудрецу и отошел… Куда? Да Бог его знает! И так – весь Лунь юй в его традиционном историческом толковании. Вспоминается добрая сказка Андерсена «Голый наряд короля». Другое дело, что в отличие от этой сказки «король»-то здесь «взаправдашный», и причем уже тысячелетия одет в такие блистательные «одежды», которых отродясь не было ни у одного существующего на земле «короля». Но весь ученый мир Китая, и не только, этих подлинных «одежд» Конфуция не видит, – как будто ослеп, как Павел по дороге в Дамаск.