Но судя по рассматриваемому суждению, правитель, как уполномоченный «представитель» мира духов на земле (речь, если говорить точно, может идти только о Сыне Неба), тоже имел право на проведение этой «процедуры ши» по отношению к собственной персоне. И именно о таком «жертвоприношении»-почитании ведет речь Конфуций. И это, по Конфуцию, тоже ши. Но для нас – это уже почти «не ши», т. к. мы такого «совмещения» внутренне не принимаем, у нас – другой менталитет. Для нас гораздо более понятен «переход» (а это – уже почти современные китайцы!) от ши-«жертвоприношения» к ши-«службе». Мы способны видеть связь и признавать эту связь скорее между внешними вещами, отделяя их от того «внутреннего», что следует за ними «тенью».
Но древние китайцы, включая самого Конфуция, мыслили, судя по этому суждению, совсем по-другому: внешнее и внутреннее для них соприкасалось гораздо ближе, чем для нас. И в этом отношении мы – иные. И нам не следует пытаться «причесывать» Конфуция своими несуразными «внешними граблями», если мы действительно хотим его понять.
Вопрос заключается в том, кому именно адресовано это суждение, а еще точнее, – кого оно «оправдывает»? Без сомнения, в первую очередь, самого Конфуция. Именно его «служба» заключалась в том, чтобы следить за строгим исполнением ритуала и обучать этому ритуалу придворных сановников. А главная сфера действия ритуала – это жертвоприношение, и в первую очередь «предкам». Как мы уже отметили, в числе многих видов жертвоприношений имелось, скорее всего, и особое «жертвоприношение» подданных своему государю, как единственному посреднику между миром живых и миром мертвых. Но любое жертвоприношение носит сакральный характер и вовсе не заключается в видимом «прославлении» государя группой приближенных «атеистов», – оно всегда обращено к «иному миру» с просьбой содействия или поддержки, в том числе, такому государю.
И здесь мы видим двоякую картину. Одни, в том числе Конфуций, совершая это жертвоприношение, «трепещут», «пригибаются» и почти «раболепствуют», а другие… тоже «раболепствуют» и «пригибаются» перед персоной государя. Со стороны, глядя на весь этот «спектакль», всех их можно уровнять в таком их поведении и сказать «с чувством одинокого превосходства»: «Все вы – льстецы и угодники перед сильными мира сего!».
Этим суждением Конфуций как бы отвечает таким псевдо-праведникам: «Я не таков. Я действую в соответствии с требованиями ритуала, и мое такое поведение исчерпывается этим ритуалом. После окончания жертвоприношения правителю я такой же независимый и “не льстивый”, как и до этого жертвоприношения». И это исчерпывающим образом подтверждается текстом других суждений, в том числе, когда Конфуций покинул князя после того, как тот совершил противоритуальное действие.
Так почему во время проведения этой «церемонии» все ее участники одинаково «льстивы», причем, особой «прытью» в этом отношении отличается именно Конфуций, на которого многим участникам даже неловко смотреть? Все эти вопросы объясняются достаточно просто. Если для всех участников такое жертвоприношение является «спектаклем», в котором следует проявить должное «участие» к государю, но, однако, сдерживать свои чувства и не терять при этом «лицо», то единственным человеком, который это «спектаклем» не считает, является Конфуций. Его «выражение лица», «поклоны» и внешняя «униженность» адресованы вовсе не государю, а тому «миру мертвых», который присутствует на этом «жертвоприношении» наравне с теми «живыми мертвецами», мысли которых очень далеки от «загробных настроений» и все внимание которых занято тем, чтобы мысленно перебирать свои домашние дела или зорко наблюдать за поведением присутствующих. Наверное, Конфуцию было очень стыдно за всех этих людей, и он своим поведением как бы за них извинялся перед высокими духами.
И сейчас – уже после жертвоприношения – отвечая на подобные насмешки, возможно не прямые, а косвенные, он заявляет таким сановникам: «Ко мне претензий быть не может, – мое поведение исчерпывается (цзинь) требованием ритуала».