При обычном положении вещей именно изменение разговорного языка, которое происходит со временем и становится общепринятой нормой, является причиной корректировки языка письменного. Но так случается не всегда. В России, например, нормативный русский язык появился, как результат творчества русского поэта А. С. Пушкина. Именно его новаторский литературный язык стал расцениваться в качестве повсеместной нормы языка разговорного. В Китае произошло нечто подобное: «древний язык Вэнь-вана» был принят в качестве нормы разговорного языка.
Алфавитная (фонетическая) письменность бывает востребованной в обществе только на определенном этапе его развития, – для использования исключительно в общебытовых целях: для точной фиксации сказанного или договоренного, для «запоминания технологий», для опубликования законов и т. д. Но для «разговора» с духами такая запись мало пригодна, – здесь более приемлемы какие-то условные «схемы-картинки», выработанные предшествующими духоцентричными поколениями.
Напомним читателю, что если у древнего человека той или иной дописьменной цивилизации возникала необходимость сохраниения какого-то важного в религиозном отношении сообщения-текста, то такой текст просто запоминался наизусть. Для этого существовали специально подготовленные люди, которые этот текст заучивали. И именно по этой причине все подобные тексты создавались в виде стихотворных произведений и декламировались «на распев». Так в течении веков сохранялись гимны Ригведы, Упанишады, Иллиада, священное Писание евреев, иранская Авеста, Коран на начальном этапе создания, и другие священные книги народов. То есть в этом случае наличие письменности не требовалось.
В Китае, судя по всему, такой практики запоминания выработано не было, потому что на раннем этапе развития китайской государственности таких значимых текстов не существовало вообще. В то историческое время, когда другие народы создавали и заучивали свои важные тексты, Китай «разговаривал с духами» и пестовал Дэ. И именно поэтому сообщение китайских историков о том, что текст Лунь юй был уничтожен, а затем восстановлен по памяти, вызывает большое недоверие. В Китае такой практики заучивания текстов «на память» не было.
Отсюда – исторически сложившееся в китайском обществе принципиальное различие относительно того, что сказано и что записано. Прецедентов этому феномену в мире не существует. То, что записано иероглифами, всегда было окружено в Китае гораздо большим уважением, а правильнее, благоговением, чем то, что сказано. Почему? Потому что все «записанное» раньше относилось только к уровню общения с духами, а «сказанное» – к общению между людьми. И это «сказанное» никогда не было достойно того, чтобы быть зафиксированным в иероглифической форме.
Чжун-ни (древнее прозвище Конфуция) жил в исторический период расцвета такой «картиночной письменности», и даже уже на начавшемся переходном этапе от этого древнейшего вида китайского письма к письму другому, «новому». Сам Конфуций был безусловным сторонником именно «старого» письма. Примером, подтверждаюшим реальное существование такого рода «картиночной» письменности является текст Лунь юй. Базовые принципы этой письменности, а точнее, скрытое проступание «картинок» даже в изданном по-новому тексте Лунь юй все еще сохранилось. Но увидеть это может только сегодняшний исследователь текста, – тот, кто владеет научным багажом той графической трансформации, которой подверглось письмо Китая за тысячелетия.
Следующий период развития – третий. Он вступил в силу почти сразу после ухода из жизни Чжун-ни. Общество все больше освобождалось от своих религиозных «предрассудков», связанных с духами, и все больше разворачивалось в сторону окружающей человека земной жизни. Именно во время Чжун-ни бронзовый век в Китае стал меняться на век железный (этот процесс продолжался вплоть до IV в. до н. э.). А это, в свою очередь, означало, что стала усиленно развиваться промышленность, рудниковое дело, сельское хозяйство, получила новое развитие торговля, открылись первые школы, потребовался бухгалтерский учет, стало насущным составление договоров-контрактов. Канцелярская жизнь империи Цинь Шихуанди предъявляла новые требования к дворцовым записям. Г. А. Ткаченко в своей книге «Космос, музыка, ритуал: Миф и эстетика в “Люйши чуньцю”» (М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1990, стр. 10) заявляет: