Затем чжоусцы в своем государственном устройстве и в духовной практике переросли своих предшественников (появление знака синь-«сердце» этому свидетельство). Именно в это время мы видим появление Неба-Тянь вместо прежнего Шан ди (первоначально Шан ди встречается в чжоуских текстах наравне с Тянь), и отмену человеческих жертвоприношений. По этим же «политическим мотивам» чжоусцы могли и в других случаях отказаться от использования иньского иероглифа (шан-)ди, заменив его нейтральным иероглифом цзы, который стал обозначать предков аристократов как племени Шан-Инь, так и племени Чжоу. Следствием этого могло явиться также и то, что от «устаревшего» иньского иероглифа Шан ди в Жэнь был оставлен только знак шан – «верхи». Таким образом, первоначальный знак Жэнь утратил свою видимую связь с династией Шан и приобрел «интернациональный» характер. Однако это – только предположение.
Духовная практика в раннем Чжоу была общей как для правящих аристократов Чжоу, так и для покоренных аристократов Инь, которые уничтожены не были, и для поселения которых была выделены специальные земли, подвластные Чжоу. То, что иероглиф «предок» в Жэнь не фиксировался (опускался), а знак справа понимался как традиционные «верхи», снимал существовавшее противоречие в обозначении «предков» у чжоусцев и у иньцев.
Если бы знак Жэнь был введен самим Конфуцием, Учитель вряд ли стал бы молчать относительно того, что́ этот знак означает. Конфуций полагал, что он находится в одинаковом положении со своими учениками, – они видели этот рисунок Жэнь (почти в его сегодняшней форме) в тексте Ши цзин точно так же, как и он сам, и должны были внутренне созреть до такого состояния, чтобы его объяснить. По тексту Лунь юй Конфуций никогда не растолковывает ученикам смысл того или иного фрагмента стиха Ши цзин, но когда ученик оказывается на верном пути, он всегда его поддерживает, поощряет и дополняет. А иногда после этого заявляет: «Ты равен мне, и с тобой можно рассуждать на духовные темы».
Второе стихотворение с Жэнь короче и проще по своему содержанию. Для сравнения сначала приведем его перевод, выполненный А. Штукиным:
Охотник
Если древнее понимание иероглифов этого стихотворения действительно передано верно, в таком случае о чем конкретно это стихотворение? Некая живописная художественная «картина» красивого охотника со своими гончими на выезде? Но ведь исключительно практичный китайский ум – и тем более, речь идет об раннем историческом периоде Чжоу – в принципе не был способен на подобные отвлеченные поэтические «откровения». Подобный взгляд на вещи – это продукт уже достаточно поздней эволюции внутреннего мира европейца, но не китайца. А теперь приведем истинный перевод, который выглядит не так привлекательно в художественном отношении.
Перевод, фактически, «буквальный». И это для читателя является наглядным примером того, как можно исказить смысл древнекитайского текста, если комментирующий (или переводящий) этот текст человек прекрасно владеет вэньянем, но в то же самое время абсолютно далек от понимания контекста. В приведенном выше стихотворении отсутствует даже намек на каких-то «гончих», или «звон их колец». Знак лин (БКРС № 3363) – это «приказ», «предписание», «указание», но не звукоподражание звону колец, как он понимается переводчиками. Для «звукоподражания» существует другой похожий знак, и это четко зафиксировано в Словаре. Отсутствует в тексте и иероглиф «собака».
Первый вопрос профессионального китаиста будет заключаться в следующем: откуда в нашем переводе взялись эти начальные слова – «жить в шалаше у могилы». Объясняем. Во-первых, такое значение иероглифа лу сооответствует всему остальному контексту стихотворения. В традиционном тексте мы видим на этом месте иероглиф лу (БКРС № 1049), который переводится как «глубокое деревянное блюдо», «жаровня» и который имеет более поздние значения – «черный зрачек», «черный». Оба эти значения введены только для того, чтобы хоть как-то привязать это стихотворение к «черной» [собаке]. Все значения иероглифа никак не вписываются в общее смысловое поле.