В графике «на костях животных» (служили для целей гадания) существовал иероглиф в виде двух «косых крестиков» друг над другом, который предположительно произносился как яо. Сегодня он присутствует в качестве отдельного знака только в И-цзине (Книга перемен), но что́ он конкретно означал, ученые не знают. Исследователь древних иероглифов Китая, католический монах доктор Л. Вигер, в книге «Китайские иероглифы: их происхождение, этимология, история, классификация и значение» (“Chines Characters. Their origin, etymology, history, classification and signification. A thorough study from chinese documents”. Paragon Book Reprint Corp., New York. Dover Publication, Inc., New York, 1965, p. 109) пишет, что знак яо означал «взаимное действие и противодействие; влияние; симметричное расположение; сеть и т. д.». Первые два значения – это и есть, как нам кажется, самые правильные.
В это же историческое время в Китае существовали иероглифы, которые графически представляли собой соединение двух или трех уже известных нам знаков: например, сверху «два крестика», а под ними – древнее изображение святилища; или – сверху один «крестик», по сторонам от него – «руки», и под этим «ансамблем» – все тот же храм. Одновременно с этими иероглифами существовали и такие, которые наряду с «двумя руками», или без них, дополнительно имели в своем составе «руку, держащую палку». В композиции этот знак всегда помещался справа. В дальнейшем значение этой «палки» было уточнено коротким перпендикулярным боковым штрихом, примыкающим к этой «палке» справа.
После такого дополнения исследователю должно быть понятно, что «рука» держит вовсе не какую-то «указку» для обучения, или «палку» для наказания ученика, а древний знак гадания – бу, который всегда имел конкретное значение: «обращение к миру духов» с целью запроса. И такое обращение может быть реализовано только при участии человеческого сердца. В число иероглифов, скомпанованных из указанных выше знаков, входят и такие, в которых присутствует знак цзы, «сын», который мы и видим в современном иероглифе сюэ.
Из приведенного подробного исследования древних иероглифов с «крестиками» ясно следует, что ни о какой «учебе» в нашем понимании этого слова речи быть не может: главным участником той древней «учебы», о которой идет речь в этом суждении, является сердце человека, обращенное к миру духов. И если кто-то по-прежнему считает, что привычная для всех нас «учеба» как раз и предполагает именно такой процесс обращения ученического сердца к «верхам», ну что же, в таком случае мы согласимся с тем, что сюэ – это дейстивительно «учеба».
Другой иероглиф этого суждения – лэ несет в себе больше смыслов, чем даже пэн. В древности он означал «*гармонию» или «*согласие» (т. е. «единомыслие»). И нам понятно, почему он здесь вдруг оказался: между такими необычными и неожиданными «друзьями» действительно возникало идеальное согласие по всем вопросам, – и даже гармония, – настолько одинаково они думали и настолько одинаковые чувства испытывали! Так ли это, и возможно ли такое вообще в жизни? А почему же нет? – Ведь сторону Вэнь-вана (или Чжоу-гуна) излагает тот текст (иероглифический!), который «читает-видит» Конфуций, а «сторона» Конфуция – это он сам, т. к. он прекрасно знает, во что он верит и что для него является главным в этой жизни. Еще раз скажем читателю: тот древний иероглифический текст, который читает Конфуций – это как живое «немое кино», а точнее, – прообраз кино, в котором «картинки» бегут друг за другом, а у Конфуция – великолепное воображение. Из самого текста Лунь юй ясно, что когда Конфуций что-то говорит своим ученикам, он как будто видит перед собой бегущую ленту этих «сказанных им» иероглифов (существует именно такое суждение).
И если бы этот иероглиф лэ был записан знакомыми нам «буковками» (если бы мы видели его произношение, а не картинку), на этом можно было бы успокоиться. Но в древнем Китае существовал точно такой по рисунку иероглиф, который имел уже другое произношение: юэ, а значит, и другое значение. Ка́к именно следовало его понимать в тексте, а значит, и произносить – определялось из контекста. При произношении юэ он переводится как «*музыкант», «музыка». То есть можно вполне обоснованно предположить, что для Конфуция такая «встреча» ассоциировалась и с той настоящей «музыкой [души]», которая услаждала его слух во время проведения религиозных церемоний. Итак, здесь мы видим сравнение одновременно с «драгоценностью», «гармонией» или «согласием» в мыслях и «музыкой». Конфуций, как увидит читатель далее, был подлинным поклонником и даже знатоком духовной музыки, а значит, такое понимание этого иероглифа возникает у нас не случайно.