И второй – это евангельское Учение о Царстве, когда мужчина без женщины в Царство войти не может онтологически, и поэтому он просто судьбою призван идти со своей женой по жизни «рука об руку». В Евангелии от Матфея вопросам женитьбы и развода посвящена целая глава 19, не говоря уже о словах Христа в Нагорной проповеди и в других главах, – что просто немыслимо для Лунь юя. В правильной семье такое существование «рука об руку» происходит не насильно, а как бы «само собой», – когда супруги полностью «притерты» друг к другу во всех отношениях и поэтому, – не ищут «приключений» на стороне, хотя при этом у них могут быть и разные жизненные интересы, и даже семейные ссоры. Первый признак таких супругов – они всегда вместе. Такие женятся очень рано, и только через годы мужчина вдруг начинает по настоящему понимать, какая прекрасная жена ему досталась «от Бога». И еще одно примечание: вовсе не обязательно, чтобы жена была «духовной», как и ее муж. У жены – совсем другое предназначение, хотя Царство она получит наравне с мужем. Но необходимо, чтобы в чем-то – в какой-то житейской области – интересы жены и мужа совпадали, а иначе будет трудно прожить всю жизнь вместе.
Итак, вернемся к суждению. Откуда могли появиться «женские нотки» в некоторых традиционных переводах? Кстати, следует отметить, что тот абсолютный «разнобой», который существует в понимании этого (и не только) суждения, свидетельствует о том, что текст Лунь юй для человечества (и в первую очередь, для самих китайцев) всегда был непонятен принципиально.
Эти «женские нотки» появились из собственных домыслов и фантазий переводчиков, а также из-за иероглифа сэ, который понимается ими неправильно. Приведем трансформацию значений этого иероглифа во времени. Первоначальное его значение – это «цвет», «окраска», «краска». Затем – что вполне предсказуемо – «тон», «оттенок». Далее этим иероглифом стал обозначаться – что тоже естественно – «цвет лица», т. к. китаянки не жалели «краски» (белил) для украшения своего лица, и уже отсюда – «выражение лица», «внешний вид». И постольку поскольку древний иероглиф – это одновременно и существительное и глагол, – он приобрел древние значения «иметь довольный вид» (чему может способствовать искусно наложенный макияж), но также и «иметь недовольный вид» одновременно (мы этот вопрос уже разбирали).
Ну а уже значительно позже, – скорее всего после распространения в Китае «женоненавистнического» буддизма (парадокс! ведь сам Будда был женат и имел детей), который «поддал перцу» под хвост этой и без того резвой китайской лошади, – этот иероглиф сэ приобрел следующие последовательные во времени значения: 1) «женская красота», «женщина» (ибо открытую женскую красоту в Китае можно было лицезреть только и исключительно через созерцание женского лица, причем, «густо размалеванного», – если изъясняться «крестьянским языком» дореволюционной России); 2) «сладострастие», «распутство», «разврат», «похоть».
И понятно, что в Лунь юе речь может идти только о «выражении лица», но никак не о «жене» и не о «похоти». Но в таком случае о чьем именно «выражении лица»? Конечно, речь здесь идет об ученике, который практикует состояние Жэнь. В монашестве подобная практика требует постоянного уединения, сосредоточения, отказа от разговоров, причем, не только праздных.
Вспомним нашего Серафима Саровского, – в то время, когда он, уже в преклонном возрасте, несколько лет, включая суровые зимы, проживал в одиночестве, в своей «дальней пустынке», в многовековом лесу, пребывая там в монашеском подвиге. Место было дикое, но к Серафиму все-таки порой приходил разный люд за советом и благословением, т. к. его подвиг был уже известен прихожанам Саровского монастыря. Во время такой неожиданной встречи в лесу Серафим просто падал лицом вниз, куда-нибудь под ближайший куст, и лежал так безмолвно до тех пор, пока эти «ходоки» не оставляли его в покое и не уходили обратно в монастырь.
Зачем он так делал? Это становится понятно из настоящего суждения: Серафим не хотел, чтобы посторонние видели его лицо, – скорее всего, мрачное, но возможно, «убитое горем», если смотреть на это с точки зрения мирского человека; или даже «заплаканное», «измученное», и т. д. Люди этого просто не поняли бы правильно и стали бы гадать – кто о чем, а заодно и принесли эту «весть» в монастырь, начальству. А сам Серафим мгновенно изменить свое лицо не мог. И с другой стороны, он просто не имел права с этими людьми разговаривать, раз уж решился на такое испытание (как говорили позже, он принял обет молчания). Или одно – или другое; или эта пустынка – или «разговоры». Он даже не открывал свое лицо тому послушнику, который изредка приносил ему из монастыря (в первое время затворничества) немного еды в виде кислой капусты. Серафим, как он признавался позднее, питался в это время сушенной травой трилистника. Когда он встречал этого послушника, то закрывал свое лицо какой-то «тряпкой».