Скорее всего, среди учеников и современников Конфуция это Учение пользовалось определенной популярностью. И находились такие, которые – ссылаясь на известное первое высказывание Учителя – старались «подражать древним» так, чтобы окружающие это наглядно видели, а соответственно, и выражали такому человеку «почтение». Такие «ученики» старательно посещали Храмы предков, они заказывали дорогие ритуальные одежды и участвовали в жертвоприношениях, они коллекционировали древнюю утварь и много говорили о Вэнь-ване. То есть внешне они действительно «подражали древним», и тем самым как бы исполняли главное указание Конфуция. Но только внешне.
Цзы-ся смотрит на этот вопрос глубже. И он совсем недаром использовал для характеристики правильного человека иероглиф ши, заимствовав его из лексикона Конфуция. Вообще-то, если говорить отвлеченно, – если человек отвечает тем требованиям, которые Цзы-ся обозначил в этом суждении, то такого человека вряд ли можно назвать «подражающим», – если смотреть на все это чисто внешне. И ведь действительно, такой человек ведет себя вполне «по-современному», а не «по-древнему». Но для Конфуция и для его учеников важнее то, – что́ у такого человека внутри: именно внутри должна гнездиться эта древность.
Переводить иероглиф сюэ как традиционное «учиться», – в этом суждении еще более неуместно, чем в первом. Как вообще можно сказать, что тот человек, который обрисован в этом суждении, чему-то «учится»? Чему конкретно? – Рисовать иероглифы? – Нет. Управлять колесницей? – тоже нет. Стрелять из лука? И это нет. Дворцовым церемониям?.. Цзы-ся еще не совсем «вышел из себя» (так говорили про Христа в Евангелии от Марка), чтобы воспринимать все это так, как восприняли все последующие комментаторы и «переводчики». Он прекрасно понимает, что выполняя подобные указания, человек ничему не «учится». Но в то же самое время он внутренне приближает себя к тому миру древних, который со временем даст этому человеку ясное и правдивое представление о «том» и об «этом» мире. Это вовсе не «учеба», это – внутреннее духовное самовоспитание, основанное на «подражании» чьему-то примеру.
Суждение 1.8
1.8. Почтенный (цзы) сказал (юэ): «[Если] Цзюнь цзы не (бу) будет беременным (чжун) [древностью (гу)], тогда (цзе) он не (бу) [приобретёт способность] влияния (вэй; т.ж. «могущество», «престиж», «авторитет», «сила», «устрашать»); [он будет] подражать (сюэ) [древним], но (цзе, т.ж. «то», «тогда») он не (бу) утвердится (гу) [в древности]. Главное (чжу) [здесь] – искренность (чжун) [перед самим собой] и вера в (синь) [духов]. Не должен быть (у) дру́гом (ю) [у него] тот, кто (чжэ) сам (цзи) не (бу) уподобляется (жу, т.ж. «быть схожим с», «равняться») [древним]. [Если он все это] одолеет (го, букв. «проходить мимо», «миновать»), тогда (цзе) [ему] не (у; запретительное отрицание) [следует] пугаться (дань, т.ж. «*повергать в трепет») [неожиданных] изменений (гай)».
По учению Конфуция Цзюнь цзы – это такой человек, который в своей жизни полностью воплотил идеал древности. То есть в этом суждении речь уже идет далеко не о начальнх ступенях Дао. Окончательным и как бы зримым доказательством или «печатью» того, что человек уже достиг искомого духовного совершенства, – того, к которому стремились древние государи, – является обретение таким человеком способности вэй и («внушать священный трепет», пер. В. М. Крюкова). И именно такой человек может и должен добиваться государственной должности у правителя – с той целью, чтобы содействовать идеальному правлению и порядку в государстве. Потому что именно способность вэй (букв.: «величие», «мощь», сила», «устрашение») является тем «оружием», с помощью которого он может бесконфликтно управлять действиями не только высших чиновников страны, но и поправлять самого государя, который ко времени Конфуция таким вэй уже не обладал.
Ко времени жизни Конфуция знание высших чиновников (включая самого правителя) о подлинной сути этой «силы вэй» было уже давно утрачено. От этого истинного древнего вэй остался один только «легкий шлейф» воспоминаний, причем, акцент делался исключительно на «внешнем виде» или бутафорской «устрашающей внешности» правителя княжества, которая стала неотъемлемой частью «китайских церемоний».