На одной миссионерской станции жил чернокожий прихожанин, который давно перешел в христианскую веру и пользовался полным доверием миссионеров. Однажды он отпросился домой в родную деревню, где надо было решить спор о наследстве. И вернулся совсем другим человеком. У себя в деревне он повздорил из-за дележа наследства с колдуном, и тот завершил спор страшным проклятием:
— Ты умрешь. Я тебя съем.
Прежде живой и веселый, этот человек быстро превратился в собственную тень. Как будто на него наложил свою печать неумолимый рок, такое впечатление производил он на миссионера.
— Полно, мой друг, ты ведь больше не веришь в это. Колдун вовсе не всемогущ, все это сплошное суеверие и язычество. Ты же веришь в Христа.
— Да, я верю в Христа и все-таки знаю, что умру.
Физически он был совершенно здоров, и все же спасти его не удалось. Он утратил вкус к жизни, целыми днями сидел в полной апатии. Утром приходилось насильно поднимать его с постели, насильно кормить. Вскоре он скончался, но еще до того это был живой мертвец.
Что ни говори, колдуна окружает странный холод, этакий вакуум, к нему так, запросто не подступишься. В любой толпе он держится особняком, и с ним не очень-го охотно заговаривают.
Тем не менее у меня установились довольно хорошие отношения со многими колдунами.
Есть в этом краю и знахари рангом пониже, владельцы сильных талисманов — мешочков и узелков с освященными предметами — и прочих магических атрибутов. Они пользуются большой популярностью и ходят из деревни в деревню, исполняя роль сельских врачей. Бормочут заклинания, макают талисманы в куриную кровь и размахивают ими над изъязвленными ногами и больными животами. И берут изрядную мзду с пациента, независимо от того, помогло лекарство или нет. Если хотите, это целое привилегированное профессиональное сословие с приличным доходом. Но бродячие целители совсем не похожи на грозных, суровых колдунов, чаще всего это веселые и беспечные люди.
Деревня Макеле протянулась очень далеко. По обе стороны дороги жмутся друг к другу дома. Полуденный воздух недвижим, нещадно палит солнце.
Левой-правой, левой-правой — механически топчу клочок собственной тени. Какое наслаждение ступить под сень высаженных вдоль обочин масличных пальм! В деревне царит атмосфера мирного дневного отдыха. Несколько женщин, сидя перед домом, плетут квала — спальные циновки. По улице, задрав хвост, трусит белая дворняжка. Голые ребятишки, вооружившись проволочными обручами, играют в автомобиль; не иначе, здесь побывал на своем «Лендровере» супрефект из Занаги. Между пальмами стоят сонные овцы. Мы садимся на огромное пальмовое бревно посреди деревни. Сбегаются куры, чуя поживу; коза принюхивается к нашим мутете — высоким плетеным корзинам, которые носят на голове.
Хочется пить. Я взмок от пота, устал, глотка пересохла. Ноги затекли, и кажется, мне уже никогда не встать. Нзиколи спрашивает ребятишек, не могут ли они раздобыть апельсинов или грейпфрутов.
Со всех сторон сходятся люди, волочат стулья, и я заставляю себя пересесть. Нзиколи уже беседует с мужчинами, я прошу его узнать, нельзя ли мне купить копья, барабаны и идолов. Несколько человек срываются с места и бегут вдоль домов с криком: «Идолы, идолы!»
Двое мальчишек тащат большую корзину, полную огромных светло-желтых грейпфрутов. Как только сил хватило!
Мы набрасываемся на плоды, ставим между собой корзину, очищаем грейпфруты, разбираем дольки и высасываем сок. Он превосходно утоляет жажду. Сок капает с локтей, мякоть и косточки выплевываем на землю. С липким лицом и руками сосем и сосем, пока не начинает саднить во рту.
Овцы и козы напирают, проталкиваются между нами и наводят чистоту, будто ожившие пылесосы. Они мигом управляются с кожурой, и мы прогоняем их. Детишки образовали любопытствующий полукруг. Стоят нагишом, держа в руках обручи, и молча созерцают нас огромными круглыми глазами. Но скоро им надоедает глазеть, и они снова принимаются за игру.
В деревне сейчас мало взрослых, большинство работает в поле. То один, то другой подходит ко мне, предлагает что-нибудь для продажи. Меня больше всего занимают идолы. Почти все они лишены магической силы, ямка на животе очищена от содержимого. Есть совсем черные от дыма и копоти, глаза — белые перламутровые пуговицы (уж не с рубах ли, полученных от миссионеров?).
Здешние люди не рискуют остаться совсем без культовых предметов. Идола продают только в том случае, если в запасе есть другой, не хуже, а то и лучше, и уж того, другого мне не покажут. Некоторые копья, особенно боевые, очень красивы. Длинные, старательно выкованные наконечники с богатым орнаментом остры, как шило. Копье для охоты на кабана похоже на гарпун. От наконечника до середины короткой и толстой рукоятки намотана толстая веревка. Когда зубцы застрянут в теле животного, рукоятку рывком отделяют от наконечника, она волочится на веревке и цепляется за кусты, мешая кабану бежать. Я покупаю несколько барабанов. У батеке барабаны пузатые и довольно короткие, не больше метра. Натянутая с одного конца кожа укреплена по краю твердыми деревянными гвоздиками.
Долго торгуемся. Одни запрашивают слишком много, другие — слишком мало. Стараюсь не обидеть ни тех, ни других. Мои носильщики укладывают покупки. Нзиколи в сторонке негромко разговаривает с невероятно тощим стариком, на котором сморщенная кожа висит сухими складками. Старик обернут в завязанное на плече грязно-желтое одеяло, сплетенная бороденка такого же цвета собрана в пучок. Он опирается на длинное копье.
Идол батеке с трещоткой и пальмовым вином в бутылке. Под набедренной повязкой из мешковины скрыта ямка на животе, в которой помещаются талисманы
— Мосье! — Нзиколи жестом приглашает меня подойти ближе. — Он хочет тебе что-то показать в своем доме.
Мы идем втроем к мазанке поодаль. У входа, разминая в деревянном корыте майяковое тесто, сидит старуха.
В доме очень темно, но постепенно глаз начинает различать предметы. Очаг и струйка дыма, закопченные камни, под потолком висит плоская корзинища, из которой торчат початки кукурузы и горлышки калебас.
Старик бредет в угол, нагибается, роется среди тряпок и калебас и достает грязный узел. Кричит что-то женщине, она испуганно забирает корыто и выходит. В свете, падающем через дверь, хозяин развертывает узел, и я вижу большого двуглавого идола. Он покрыт толстой красной коркой, так усердно его оплевывали жеваным орехом кола…
Нзиколи пятится и бормочет:
— Тре мешан, тре мешан — отвратительно!
В тощих, узловатых руках старика идол лежит как в колыбели. В нем чудится таинственная сила.
— Неужели он согласен его продать?
Нзиколи кивает.
— Да, но здесь, в деревне, он не может тебе его отдать.
Когда мы выходим из Макеле, старик присоединяется к нам; идол спрятан у него под накидкой. Лишь через несколько километров он останавливается и достает его. Держа в руках перед собой, звонким голосом кричит заклинания. Потом выковыривает деревянную затычку сзади и дует в дырку. Нзиколи шепчет мне:
— Это он прогоняет духа. Оттого и шел с нами: чтобы дух не мог найти дорогу домой и отомстить ему.
…КТО СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ
И вот мы с Нзиколи достигли восточной окраины области Занага, дальше за рекой Лали начинается Майяма. На смену плотному охристо-желтому латериту пришел мелкий, как пудра, белый песок. По скатам речных дюн тянулись космы жидкой темно-зеленой осоки, которые подводили к беспорядочно разбросанным по песку свинцово-серым домам. Похоже на рыбачью деревушку.
Куда делось Конго? Где желтый воздух, зной, деревенские запахи? Эти пески типично шведские… Впрочем, в домах все было, как положено: расплывчатый полумрак, тараканы, дым, закопченные калебасы.
Вождь, который нас приютил, был человек добрый и миролюбивый, но какой-то бесхребетный. Вечно в огромном черном пиджаке, он все время ускользал от нас, будто тень. Жена его красотой не отличалась, но трудилась бесшумно и покорно. Она принесла нам курящийся паром вареный маниок в голубой эмалированной миске. Их дочь, красавица, взглянула на нас из-под опущенных век, полулежа в шезлонге, и протянула для приветствия пальцы с кровавым маникюром. Она побывала в Долизи и усвоила светские манеры.