И я снова отхожу подальше от дороги. Тропа типично’ женская, для женщин с ношей на голове. Тут не ходил до меня ни один белый, уж это точно. Белому здесь просто нечего делать. Если мне вдруг встретится женщина, она тут и помрет от страха. Белый человек, да к тому же один! Колдовство! Привидение! Вопль, дикое бегство, корзина падает на землю, зеленые бананы, майяка, маленькие связки листьев рассыпаются по тропе…
Прикидываю, сколько придется ждать. Отойду на семьдесят пять двойных шагов и вернусь, за это время, он должен миновать тропу. Унылое занятие — превратившись в хронометр, живой шагомер, механически бормотать: «…тридцать шесть правой, тридцать семь правой, тридцать восемь правой…» Счет в желтой траве — это звучит как название современного стихотворения: «Семьдесят три правой, семьдесят четыре правой, семьдесят пять правой». Готово, все, точка!
И что это я вообразил себя мучеником… Только себе хуже делаю. Тем не менее я заставляю себя не торопиться, возвращаясь к дороге. Наконец вижу ее. Прошел Нзиколи или не прошел? Выжидаю еще. Он должен был уже пройти. Как ни медленно он шел, но ведь и я прятался в траве достаточно долго.
А вот и доказательство. В дымчатой дорожной пыли виден ребристый отпечаток, как от рыбьих костей, — след его кеда. Иду по следу, примеряя свой шаг к коротким шагам Нзиколи. Теперь мы идем с одинаковой скоростью. Мысленно ставлю себя на его место, и мне даже чудится, что на левом ботинке нет подошвы. При таком ходе расстояние между нами должно оставаться неизменным.
След идет то по правой, то по левой стороне дороги. Посредине, где пыль снесена ветром, его не видно. Странно, как далеко он успел уйти… Местами я вижу на двести-триста метров вперед, но Нзиколи нет. Нзиколи с его рваным кедом! Сверх того, на нем какие-то дурацкие домодельные штаны и одна из моих рубах. Даже своей рубашки у него не нашлось.
Теперь я иду чересчур быстро. Нарушаю собственный принцип, но я пс могу оставаться в безвестности, должен хоть мельком его увидеть. Наверно, за следующим поворотом опять будет видно далеко вперед. Что-то следы давно не попадаются.
Но и после поворота я не вижу Нзиколи. Хотя впереди лощина и дорога видна вплоть до следующего гребня. Ага, вот опять на обочине следы. Все-таки что-то. Он явно прибавил шагу, очевидно, забеспокоился, не видя ни меня, ни моих следов. Иду еще быстрее. Я не хочу потеряться, хочу догнать его и больше не отставать!
Считать до семидесяти пяти — так дети делают, когда играют в прятки. Я дурак набитый. Приходится шагать очень быстро, чтобы попадать в след Нзиколи, он почти бежал. У него ноги намного короче моих. Должно быть, он выбросил свою проклятую палку…
Отчетливо вижу путь на сотни метров вперед. И хоть бы точка мелькнула! В жизни не видел такой пустой дороги. А тут еще эта жарища, этот сухой воздух. Дурацкая затея… Какой же я идиот!
Вбегаю в деревню. Кудахчут, разбегаясь, испуганные куры. Здесь хоть будет кого спросить. Но деревня как будто вымерла, я не вижу ни души. Бегу дальше, вверх на горку, вниз под горку… Пальмы равнодушно взирают на мое смятение и на мое раскаяние. Я исправлюсь, я буду хорошим, только бы увидеть опять Нзиколи.
Но в Конго, да еще в солнечный день, бегать через деревню, вверх на горку, вниз под горку — такое даром не проходит. Ноги стали будто чугунные, в глазах рябит. Я должен найти Нзиколи. Крутой подъем, дорога уходит в небо. Сквозь красные завесы и пляшущие черные пятна различаю крыши домов и человеческие фигуры.
Он ждет меня там — ну, конечно, Нзиколи там! Я совершенно уверен, что одна из этих голов на фоне неба принадлежит ему, и все-таки продолжаю бежать до самых домов.
— Нзиколи! Где Нзиколи? Его тут нет?
Чужие лица, многозначительный смех.
— Вон там! — говорит кто-то, показывая на широкий овраг, океан пустоты.
Тропа петляет среди бананов и кустов. Далеко внизу различаю движущуюся точку.
— Нзиколи-и-и! Ору что есть мочи, сложив ладони рупором, по что такое мой крик-в этом безбрежном пространстве.
Ладно, главное, я его увидел. Бегу сломя голову вниз, по склону, ноги подкашиваются.
Должно быть, он меня заметил: точка стала намного больше. Нзиколи остановился. Он сидит у обочины и ждет. Лицо суровое — сплошные глаза.
— Мосье, я тоже мог потеряться.
Мне стыдно, и я прошу прощения.
Этого оказалось достаточно. Он стал прежним Нзиколи, и мы вместе — мне казалось, плечом к плечу — поднялись на гребень холма. И до чего легко у меня было на душе, несмотря на жутко крутой подъем и ватные ноги.
Когда мы наконец возвратились в деревню, где оставили машину, я был сыт по горло так называемыми дорогами Конго. Пройденный путь представлялся мне сплошной мукой. Еще раз пережить нечто подобное — ни за что! И однако я знал, что после одной ночи крепкого сна буду думать иначе.
Машина стояла в деревне, словно предмет культа. Причем было похоже, что ей и впрямь поклонялись Ее обнесли заборчиком из обожженных дочерна дощечек, расписанных красными и белыми точками. Правда, вождь уверял, что это сделано для защиты от зверей, но мне что-то не верилось…
Меня явно принимали за белого знахаря. Люди шли ко мне со своими хворями, чтобы я их исцелил. Мои слова о том, что я не понимаю в болезнях, никого не убеждали. И чтобы не уронить себя в их глазах, я щедрой рукой раздавал хинин и аспирин.
Одна женщина принесла своего сынишку, у него зияла на ноге отвратительная язва.
— Мосье, он умрет, если оставить его без лечения.
Она смотрела на меня с мольбой. Ребенок был в; очень скверном состоянии, горячий от температуры, глаза совсем потухли.
— Нзиколи, освободи заднее сиденье. Отвезем мальчика в диспансер.
Но это оказалось не так просто, как я воображал. Тотчас среди родии нашлось четверо желающих ехать с нами. Я попытался им втолковать, что болен-то мальчик, только он нуждается в лечении, а машина маленькая и у нас много багажа. В лучшем случае найдется место для матери. После многочасовых переговоров они наконец уступили. Все равно им нечего было делать на миссионерской станции, просто захотелось прокатиться.
Мы тщательно уложили наши вещи, чтобы не разбить ничего на ухабах. Женщина села в машину, взяла малыша на руки, и мы попрощались с жителями деревни. Затопленный участок почти высох, к тому же в самых коварных местах были настелены жерди и ветки.
В машине царила нестерпимая жара. Зловоние от язвы на ноге мальчика то и дело вынуждало меня высовывать голову в окошко. В деревнях нас окликали, махали руками, просили подвезти: «Возьмите меня с собой!»
Поздно вечером, запаренный, с онемевшей шеей, дико грязный, я подъехал к диспансеру. Малыш спал. Мать спала. Нзиколи спал. Я разбудил чернокожего санитара. Он принял наших пассажиров, и мы с Нзиколи покатили в ночи дальше, в Умвуни.
СНЫ В МБУТУ
Я просыпаюсь от того, что наружная дверь скребет по глиняному полу. В соседней комнате начинает греметь посуда. Чувствую влажное дыхание тоскливого серого рассвета. Рань безбожная. Эмалированный таз на полу — грязно-серый. Одежда лежит там, куда я ее швырнул, на пустой коробке из-под мыла.
Потолок черный, висят рваные пряди паутины.
— Нзиколи!
— Да.
— Мботе, са ва!
— Да.
Спальный мешок — хранилище чудесного тепла. Неохотно выбираюсь из него, сую ноги в холодные как лед сандалии, бреду на улицу.
— Хорошо поспал, Нзиколи?
— Да.
Земля окутана туманом. Над ним серыми силуэтами торчат крыши и макушки деревьев. С бананов падают капли влаги. Цвет толстых стеблей — от желто-зеленого до черной сепии, они поблескивают, как китайский лак. Обвисшие листья поседели от росы, старая прель чмокает и чавкает. Мне зябко от утренней свежести. Нзиколи подает в стаканах бодрящий кофе. Сидим за столом друг против друга. Нзиколи кладет себе двенадцать кусков сахару. Рассеянно помешиваем кофе и без слов выпиваем его. Настроение не ахти какое, мы еще не проснулись как следует, говорить не хочется.