Тропа скользкая, будто мыло; одежду можно было и не просушивать, брюки через две минуты опять мокрые. Зато как свежо и прохладно и как здесь вольно дышится после леса. Видно на десятки километров, вдали голубеют горные склоны… В оврагах и лощинах тут и там стоят в кружок деревья. Нзиколи останавливается и, сложив губы трубочкой, показывает ими:
— Видишь банановую плантацию куна-а-а-а-а-а-а, вон там?
Куна — растяжимое слово, которым обозначают расстояние. Если я потерял какую-то вещь и спрашиваю, куда она подевалась, Нзиколи может коротко ответить «куна» и показать на метр-два в сторону, где лежит искомое. Если речь идет о двухстах метрах, он скажет «ку-на-а-а-а», а очень большое расстояние будет «ку-на-а-а-а-а-а-а».
В Кимбуту дул голубой ветер.
На высоком открытом бугре дорога пересекла банановую плантацию, которая шуршала и хлопала на ветру разлапистыми листьями. Потом мы ступили под увешанные плодами мандариновые деревья и дошли до площади. Над деревней раскинулось огромное небо. Как обычно, нас обступили любопытные. Мы сели отдохнуть под навесом сампы. Вождь, высохший древний старец, сидел, завернувшись в покрывало из травяной материи. Впереди оно распахнулось, и были видны нарисованные на животе поперечные желтые полосы — знак того, что он еще и колдун. Вождь держался особняком и неохотно вступал в разговор.
Один из местных охотников пригласил нас переночевать в своем доме. В открытой двери колыхался полог из цветного муслина. Чистая, аккуратная комната была обставлена мебелью европейского стиля, но очень маленьких размеров, словно из кукольного дома. Охотник рассказал, что ее смастерил деревенский столяр по картинкам из журналов и словесным описаниям. Я осторожно сел на стульчик, спинка и сиденье которого были сплетены из ротанга. Он был чуть выше нашей скамеечки для ног, по вполне устойчив.
Идол батеке. Глаза — пуговицы, возможно, полученные от миссионеров
На стенах висели циновки, расписанные черными зигзагами, а поверх циновок были развешаны картинки из французских журналов, повествующие о подвигах Фантомаса и похождениях двух пострелов. Кроме того, жилище охотника украшали рога буйволов и антилоп, а также два идола с коркой засохшей крови. И наконец, фотография хозяина с одной из жен, снятая во время поездки в Долизи. Жена сидела очень прямо на стуле, охотник стоял рядом, положив ей руку на плечо, и оба глядели перед собой стеклянными глазами.
Нзиколи зашел ко мне в комнату рано утром. Сквозь дрему я слышал, как он ищет банку с кофе. Выходя, он не закрыл дверь, только опустил полог, и когда я наконец стряхнул с себя сон, то первым делом увидел на стене перед своим носом большущего таракана, который помахивал длинными усиками. Я осторожно опустил руку вниз, нашарил сандалию, поднял ее и уже приготовился поразить мишень, но тут моя рука застыла в воздухе.
С тараканом происходило что-то странное. Или мне это чудится из-за того, что я смотрю на него с такого близкого расстояния? Он был большой, сантиметров пяти, старый и какой-то серый. И вот у меня на глазах он начал вытягиваться в длину… Таракан в прямом смысле слова лез из шкуры вон. Невыразимо медленно, миллиметр за миллиметром, из старой серой шкурки выползало белое как снег новое тело. И сандалия вернулась на место: не мог же я прервать такой удивительный акт творения! Белое тело постепенно стало розовым, потом, продолжая темнеть, коричневым. Я потихоньку встал и, не спуская глаз с таракана, оделся. Когда Нзиколи принес кофе, на стене уже сидела прыткая коричневая с рыжим отливом тварь из тех, которых практически невозможно пристукнуть. Я показал на нее, и у Нзиколи в глазах вспыхнул кровожадный огонек. Он взял толстый журнал, одолженный мной у миссионеров, сложил его пополам и хлопнул по степе. Вам! Мимо. Таракан исчез под одной из жердей в потолке Но Нзиколи все-таки попал — по старой пустой шкурке.
Охотник взял с нас за ночлег сто франков (две кроны); сюда вошла стоимость пяти яиц.
Дальше мы направились по дороге, ведущей в Нзомо в области Майяма, и через два-три часа снова увидели пограничную реку Лали. Но здесь переправа была совсем иная, чем в деревне, где заправлял Кроткий Нрав. Река прорыла себе глубокое русло, и получился каньон, через который был переброшен хлипкий мост из лиан. Прямо в воду спускались воздушные корни.
Мост состоял как бы из двух огромных гамаков, которые встречались на могучем стволе, прочно застрявшем на песчаной отмели посреди реки. Верхом на сучьях сидели ребятишки и ловили рыбу. Тонкорукие, тонконогие, они сами были похожи на ветки. Клев был хороший, то и дело голые рыболовы выдергивали из коричневого потока блестящих рыбешек.
На майямском берегу, прислонив к мостовым растяжкам длинные корзины, отдыхали путники. Мужчины, женщины, дети похоже было, что многочисленное семейство целиком отправилось в путешествие. Одни купались, другие стирали, третьи, сидя на корточках, ели маниок. Под лиственным пологом гулко звучали крики и смех, голубовато-зеленый сумрак пронизывали веселые лучи солнца. Из воды, словно волнорезы, торчали черные сучья, за которые цеплялись длинные, колышущиеся пряди травы. Тропа продолжала свой путь через лес, влажная, скользкая, с подстилкой из мокрых листьев. Вдруг, без всякого предупреждения, перед нами открылась саванна с ее ослепительным светом.
По словам Нзиколи, до меня в этих местах не бывал еще ни один белый. Я почувствовал себя как бы избранником. Сбылась мечта далекого детства… На миг мне показалось, будто я иду в воскресную школу. И хотя рощи, степь, небо ничем не отличались от виденного прежде, все воспринималось иначе, как что-то девственное, нетронутое, таинственное… Я был готов к самым неожиданным приключениям, и на подходах к первой деревне у меня щекотало под ложечкой. Мне рисовалось языческое селение с кумирнями и идолами, нечто первозданное, старозаветное, я ощущал себя Стэнли и Ливингстоном одновременно.
Дорога пошла на подъем. Показались травяные кровли. Горстка домиков — желтые стены из потопото, белесые крыши в ярком полуденном освещении…
Вот, значит, как выглядит деревня, впервые посещаемая белым человеком. Я был слегка разочарован, весьма разочарован. Предельно обыденная картина, ничего сенсационного. К тому же деревня совсем маленькая и невзрачная.
Между домами колыхалось знойное марево, ни клочка тени… Под навесом сампы я разглядел несколько темных силуэтов. Кто-то встал и вышел на солнце, встречая нас. Как будто часть тени отделилась и выросла вдруг перед нами.
— Мботе!
В моем голосе звучит нарочитая бойкость.
— Мботе, тата! — Здравствуй, отец!
Где же все люди? Обычно мы хоть детей заставали.
Нзиколи переводит мой вопрос. Нам объясняют, что часть людей занята на расчистках в лесу, другие работают в поле, а дети убежали и попрятались, завидев меня.
— Они знали, что я приду?
— Еще вчера вечером пришли люди из Кимбуту и сказали, что сюда идет мунделе — белый.
Нзиколи дергает меня за рубашку.
— Пойдем дальше, мосье.
Как, сразу же уходить? Равнодушно зевнув и пожав плечами, пересечь свое первое в жизни белое пятно? Нет, я должен хоть немного задержаться.
Под жгучим солнцем я обошел кругом безлюдную деревенскую площадь. В этом не было никакого смысла, ведь я заранее знал, что увижу. И все же я был счастлив. Может быть, в этом безлюдье, в этом однообразии, в полном покое как раз и заключена вся прелесть? Горстка хижин и белое солнце, неотъемлемые друг от друга и такие характерные для Конго… Я испытывал непонятное волнение, тоску по месту, в которое уже пришел. И не мог понять, в чем дело.
Мы двинулись дальше, но едва отошли от сампы, как услышали хохот и крики в дальнем конце деревни.
К нам подбежал мужчина и, смеясь, объяснил, что одна старуха, которая в жизни не выходила ш пределы родного села, упорно отказывается подойти и поздороваться со мной, отбивается руками и ногами.